Онлайн книга «Пламя Венеции»
|
Елена встала, отложила сигарету, подошла к окну и посмотрела наружу. Тициано тоже вынул свою, положил рядом и заметил, что дым их сигарет смешивается. — Свет должен хорошо рассеиваться. Стекло нужно тонкое – грубое, но тончайшее. Они все-таки французы. Им нужны легкость, воздушность. У них меньше света, чем у нас. — Чертовы французы. — Зато песни хорошие пишут. — Не слушаю. — А что слушаешь? — Элвиса Пресли. — Отстой, – сказала она. – У американцев нет вкуса. Они уничтожат мир, а первым делом – Европу, – она снова села, потянулась к пепельнице и взяла сигарету Тициано вместо своей. Он не успел предупредить – она тут же затянулась. — Завтра встречаюсь с клиентами. Можем предложить добавить еще десять люстр – вот сюда. Отель громадный, вот увидишь, они выберут нас из-за цены. – Когда она поворачивалась в профиль, было видно маленькое, чуть заостренное ухо, и она то и дело убирала назад прядь волос. – Спасибо, Дзен. Эрколе говорит, что у тебя невыносимый характер, но ты хорош. — Я бы Эрколе не доверял. — Я бы тоже. Тициано двинулся к выходу. Елена окликнула: «Твоя сигарета!» – он взял ее, почувствовал сладковатый привкус и представил, что это вкус ее губ. Наутро Тициано тщательно подровнял бакенбарды и у печей чувствовал себя более взволнованным, чем обычно: он ждал подтверждения, что их смету приняли. Однако Елена не появлялась несколько дней, а потом вернулась внезапно – в субботу, под конец смены: без предисловий объявила, что мастерская закрывается на четыре недели. Такого не случалось со времен Второй мировой. Многие уволились. Остались только Тициано, Лючия и еще несколько человек. Прошло больше месяца, а мастерская так и не открылась. Тициано к тому времени встречался с Лючией; они гуляли по Санто-Стефано, брали мороженое у Паолина, кормили голубей и замирали перед витринами ювелирных магазинов – тогда в самом разгаре была мода на желтое золото и геометрические формы. Как-то вечером они вместе вернулись к Фондамента-Нуове; Лючия сказала, что провожать ее до Мурано не надо – она не хотела, чтобы родные видели их вместе, – и тут Тициано поцеловал ее у причала. Она пропустила три вапоретто подряд. — Дашь знать, если Елена позвонит? — Конечно. Но спокойно ждать вестей от Лючии он не мог. Каждый день Тициано листал газеты в поисках хоть какого-нибудь упоминания Елены, однако синьора Спина Торчеллан словно исчезла и из светской жизни Венеции. Однажды он наткнулся на заголовок: «Бесконечный кризис Fornace dell’Est», – но, прочитав первые строки, полные пренебрежения, бросил; он все еще надеялся. Он перебивался случайной работой на рыбацких судах, а потом шел одурманиваться в остерии Кастелло. Иногда просыпался рано и провожал отца на станцию – на поезд до Маргеры. Без тележки со льдом Итало шагал быстро; Тициано шел рядом и разглядывал город. Венеция изменилась – стала богаче, рассеяннее, зажила в другом ритме; послевоенная растерянность уступила место оптимизму, сотканному из вещей: появились мясные и бакалейные лавки, рыбные ряды и ателье, столярные мастерские и галантерейные магазины, первые супермаркеты, Nutella и кофе Lavazza, фотоаппараты и электроприборы. Из радиоприемников неслись песни Моранди и Ричи Валенса, прически стали кокетливыми. «Тут все помешались на холодильниках», – ворчал Итало, а Ирме казалось, что нищета наконец отступила – даже для них, никогда не знавших достатка. |