Онлайн книга «Привет из прошлого»
|
— В Италии Алессия — самостоятельное имя, — отвечаю я. Правда. Достаточная. — Знаю. — Он кивает. — Но если бы она была сокращением — что значит Алессандра? — «Защищающая людей», — говорю я. — Примерно. — Подходит тебе. Я смеюсь — внутрь, беззвучно, горько. Я выбирала это имя по звуку: теплое, надежное, ничейное. Я спрятала собственное имя внутри легенды, в первый же слог — лучшее место, где его никто не ищет. А имя оказалось сильнее выбора. Защищающая людей. Спроси маму — она скажет, что я приехала защищать. Она всегда скажет «защищать», потому что двадцать четыре года она смотрит, как дочь несет войну, и называет это словом, которое позволяет спать. На столе вспыхивает его телефон. Экран: «Элеонора». Он смотрит на имя секунду — и переворачивает телефон экраном вниз. Без раздражения. Так отодвигают стул, на который пока не садятся. — Ты не ответишь? — спрашиваю я. — Отвечу. — Он отпивает. — Она уточняет расписание на следующую неделю. Мы давно не сверяем ужины. — Пауза, ровная. — Она ведет учет. Это не то же, что участвует. Он повторяет слово в слово то, что сказал мне тогда, в курительной, за стеклом с дождем. Значит, думал об этом. Держал эту мысль и носил ее с собой, как носят камешек в кармане, перебирая пальцами. И тогда я делаю самую рискованную вещь за весь вечер. Не руку — слово. — Ты сказала как-то: дважды ты знала заранее, что компания не выживет. Почему ты не остановилась? Он молчит. Свеча шевелит пламя — дверь открывается, сквозняк. — Потому что к тому моменту я уже вложила то, что дороже денег, — говорю я. — А признать, что вложила зря, — дороже, чем проиграть до конца. Тишина. Он смотрит на меня так, как смотрел в офисе, когда слушал не ответ, а то, что остается, когда ответ заканчивается. И я знаю, что он слышит второй слой моей фразы — тот, который предназначался не ему. Проект, четырнадцать лет, флорентийская мастерская как бетон в фундаменте. — Знакомо, — говорит он наконец. Мы понимаем под этим разное. Мы говорим это в один голос, и в этом «знакомо» — его рушащееся, выстуженное, цедящее себя по капле дело и мой, двадцать лет строившийся, залитый чужими жизнями фундамент. Мы пьем за это вино, не произнося ни слова. Потом — эспрессо. Он заказывает, не спрашивая, и говорит: «Стоя у стойки, ты говорила. Здесь можно сидя». Я улыбаюсь: «Тогда сидя. Сделаю исключение». Кофе приходит густой, темный, правильный, в крошечных чашках, и на минуту мне девятнадцать и я стою у стойки где-то в Наполи на смене, и никто еще ничего не решил. Сальваторе провожает нас до двери. У выхода он останавливает меня — ладонью, мягко, чтобы Джейсон, уже на улице под козырьком, не слышал. — Синьорина. — Голос у него вдруг тихий, вся опера сложена и убрана. — Шестнадцать лет он приходит один. Я видел его и в хорошие годы, и в плохие. Он ни разу — ни одного раза — не привел никого. Даже тогда, когда было с кем. Он высвобождает меня из-под своей ладони и громко, на весь ресторан, кричит вслед: «В среду жду! Одну пасту, как обычно, и не спорь!» * * * Дождь на время остановился — сиэтлская пауза, набор воздуха перед выдохом. Мокрый асфальт держит фонари, как черное стекло. Воздух пахнет хвоей, солью, йодом — тем самым запахом, который в первый день сбил мне дыхание, и который я так и не научилась не слышать. |