Онлайн книга «Мой светлый ангел»
|
Я погладила ее плечу и осторожно спросила: — Полинька Павловна, разговаривал ли ваш батюшка с Владимиром Александровичем о его намерениях? Поля вдруг всхлипнула и крепко меня обняла. — Ты такая хорошая, Маша, — сказала она. — Все время думаешь обо мне, заботишься, а я тебя отсылаю в чужой город к чужим людям. Ты не сердись на меня, милая, я ведь потом снова буду с тобой. Люблю тебя очень-очень. Я обняла Полину в ответ и подумала, что с отцом барышня не разговаривала и разговаривать не собирается. — Зачем папеньке понапрасну тревожить Владимира Александровича? — в ответ на мои мысли продолжала Поля. — Все ведь и так понятно. Посуди сама: если б он был ко мне равнодушен, просто забрал бы тебя и уехал. Зачем ему возвращаться в Светлое, если здесь его ни что и никто не держит? Вообще-то логично. Меня действительно можно было взять с собой или же отправить следом на перекладных. Но новый хозяин велит остаться, и не спеша подготовиться к отъезду. Заботится? С чего бы? Честно говоря, Владимир Александрович ну никак не создает впечатление господина, который тревожится об удобствах своих слуг. А тут — и корзину мне доволок, и время проститься с родными дал, и смотрит на меня так, что щеки становятся красными, как маки. Память услужливо напомнила слова Навроцкого, что он хочет, чтобы я уехала с ним без страха и отвращения. И что желает увидеть в моих глазах не презрение, а нежность. Похоже, я теперь тоже буду с нетерпением ждать его возвращения. Слишком о многом мне нужно теперь с ним побеседовать. Глава 7 Усадьба Кротовых. 1826 год Навроцкий уехал рано, с первыми петухами. На этот раз обошлось без шумных проводов, слез и истерик. Господа нарочно встали ни свет, ни заря, чтобы его проводить. Полина не плакала, как и обещала, но была тиха и грустна. Павел Петрович, видя, что к Владимиру Александровичу вернулась прежняя любезность, долго тряс ему руку и уверял, что в Светлом его будут ждать с нетерпением. Я тоже вышла его проводить, но держалась в стороне. Время, проведенное у нас, определенно пошло Навроцкому на пользу. Его черные змеи стали гораздо тоньше, чем ранее, а глаза хоть и были по-прежнему холодными, но стеклянными уже не казались. В свете восходящего солнца Навроцкий выглядел сказочным принцем, завораживающей картиной, на которую приятно смотреть издалека, потому что тогда грубые мазки художника превращаются в шедевр. Навроцкий, конечно же, не сказал мне ни слова, зато несколько раз одаривал долгими грустными взглядами. Но вот коляска его скрылась из вида, и каждый из нас пошел по своим делам. Полина к завтраку не явилась. Извинилась перед отцом, посетовав на отсутствие аппетита, и ушла страдать в парк. Павел Петрович проворчал что-то про вредящие здоровью сердечные дела и отправился трапезничать в одиночестве. А я подумала, что Светлое, наконец, вернется к прежней жизни — хотя бы на несколько недель. Спустя три часа после отъезда Навроцкого, когда я срезала в саду цветы для букетов, меня отыскала Полина. Я с удивлением смотрела, как моя барышня, которая утром была в печали, резвой козочкой несется по саду, не разбирая дороги и сминая своими ножками свежие клумбы — трехдневный труд нашего садовника. Заливаясь при этом радостным смехом, кружась и пританцовывая. |