Онлайн книга «Экология страха. Лос-Анджелес и воображение катастрофы»
|
Множество критиков, включая официальную независимую экспертную комиссию, пытались удержать законодателей от их безрассудного «гулагизма». Они проводили исследование за исследованием, показывая, что суперинкарцерация оказала незначительное влияние на общий уровень преступности и что большинство новых заключенных – это либо не совершавшие насилие наркопреступники (включая условно-досрочно освобожденных, не прошедших обязательный анализ мочи), либо психически больные (28 000 заключенных, по официальным оценкам). Они также неоднократно предупреждали, что наступит день расплаты, когда штату придется «распродавать» высшее образование, буквально по кирпичику, чтобы продолжать строить тюрьмы[975]. Политики не спорят, что этот день уже близок. Когда один из лидеров в сфере образования, выступая перед законодателями, указал на обратную зависимость между бюджетами колледжей и тюрем, сенатор штата Фрэнк Хилл (республиканец от Уиттиера) едко парировал: «Если дойдет до дела, то среднестатистический избиратель будет больше поддерживать тюрьмы, чем Калифорнийский университет»[976]. Хотя налогоплательщикам обходится в два раза дороже отправить 18-летнего подростка в тюрьму, чем в университет, политики получают большее вознаграждение от лоббистов и консервативных избирателей за строительство камер, чем за строительство классов. Поэтому неудивительно, что в 1994 году законодатели штата, вместо того чтобы дать по тормозам, выжали педаль в пол и приняли закон «трех преступлений» (впоследствии закрепленный в конституции штата на референдуме 1994 года), удваивающий сроки наказания за второе преступление и предусматривающий от 25 лет до пожизненного для трехкратных нарушителей[977]. В результате, по прогнозам Департамента исправительных учреждений, к 2005 году численность заключенных увеличится на 262 процента (до 341 420 человек) по сравнению с 1995 годом, тогда как в 1980‑е годы их было 22 500. Комментируя эти прогнозы, представитель губернатора Уилсона просто пожал плечами: «Если эти дополнительные расходы необходимо будет покрыть, полагаю, нам придется сократить другие услуги. Нам следует изменить наши приоритеты»[978]. Стоит только вспомнить, что Департамент исправительных учреждений и его 29 крупных «кампусов» уже обходятся дороже, чем вся система Калифорнийского университета, и что молодые чернокожие мужчины в Лос-Анджелесе и Окленде в два раза чаще оказываются в тюрьме, чем в колледже. Более того, закон «трех преступлений» усиливает расовые диспропорции при вынесении приговоров. Согласно данным государственных защитников округа Лос-Анджелес, 57 процентов подследственных от общего числа фигурантов дел, возбужденных по закону о трех преступлениях, были афроамериканцами, хотя они составляют всего 10 процентов населения. Это в 17 раз превышает аналогичный показатель среди белых, хотя другие исследования показали, что белые мужчины совершают не менее 60 процентов изнасилований, грабежей и нападений[979]. Однако законодательное собрание, в котором преобладают жители пригородов, не был обеспокоен исследованиями, демонстрирующими глубокое расовое неравенство недавних изменений уголовного законодательства. Первоначальные надежды на то, что Круз Бустаманте – демократ из Фресно, который в 1997 году стал первым в современной истории латиноамериканским спикером Ассамблеи штата, – вернет здравомыслие дебатам о преступлениях и наказаниях, быстро рухнули, когда Бустаманте попытался переиграть губернатора Уилсона на его поле. При обсуждении вопроса о смертной казни для несовершеннолетних Уилсон предложил ввести смертные приговоры для преступников в возрасте от 14 лет (текущий минимальный возраст – 18 лет), Бустаманте ответил, что он мог бы «со слезами на глазах проголосовать за казнь „закоренелых преступников“ в возрасте от 13 лет». (Благодаря двухпартийному законопроекту 1996 года 14-летних подростков в Калифорнии уже можно судить как взрослых и выносить им пожизненное заключение за серьезные преступления[980].) |