Онлайн книга «Введение в социологию музыки»
|
Между тем в социологии музыки не всегда всё так наглядно и убедительно. Литературное и теоретическое самосознание школы Шёнберга существенно отстает от насквозь критического содержания ее музыки. Дело не только в том, что в недрах ее ассоциаций и представлений легко обнаруживаются мелкобуржуазные элементы, но и в том, что terminus ad quem[124] этой музыки, ее идеал был традиционалистским и основывался на буржуазной вере в авторитет и культуру. Драматургия театрального композитора Шёнберга, несмотря на весь его экспрессионизм, вплоть до «Моисея и Аарона» оставалась вагнеровской. Даже Веберн еще руководствовался расхожим утвердительным понятием музыки: то, что в его творениях радикально отклонялось от буржуазной культуры, было настолько же неведомо им самим, как Шёнбергу было неясно, отчего его веселая опера «С сегодня до завтра» не снискала успеха у публики. Всё это, безусловно, касается и социального содержания самих сочинений. Но истина его, как и всего прочего, темна. О ней вообще можно вопрошать лишь в том случае, если социология современной музыки эмансипируется от всех классификаций, навязанных извне. К немногочисленным попыткам наполнить саму музыку, ее композиторский габитус, чем-то вроде классового смысла относятся, за исключением пары русских пореволюционных композиторов, чьи имена давно погребены под военными и триумфальными симфониями, некоторые произведения Ханса Эйслера[125] конца 1920-х – начала 1930-х годов, прежде всего хоры рабочих. В них виртуозная фантазия композитора и высокое техническое мастерство поставлены на службу выразительности, чисто музыкальным формулировкам, которые сами по себе, еще до всякой внемузыкальной программы и содержания, отличаются определенного рода резкой и язвительной агрессивностью. Эта музыка крайне тесно связана с агитационными текстами, порой она звучит прямо и конкретно полемически; это искусство пытается самим образом действий занять классовую позицию, как это делал Георг Гросс[126], который формальное мастерство, свой карандаш, поставил на службу безжалостной социальной критике. Разумеется, сейчас в восточном блоке ничего подобного не пишут. Стоило бы выяснить, можно ли там вообще еще исполнять эти хоры. Музыка Вейля[127], оказавшись однажды в том же силовом поле благодаря сотрудничеству с Брехтом, впоследствии, по крайней мере по своему почерку, уже не имела ничего общего с этим накалом и поэтому легко предала те цели, из которых одно время черпала силы. Даже в таких случаях остается момент неопределенности: если музыка действительно может призывать к чему-либо, непонятно, к чему и против чего. Курт Вейль, чья музыка во времена до фашизма казалась примером левой социальной критики, в Третьем рейхе нашла апокрифических последователей, которые подчинили по крайней мере его музыкальную драматургию и многое из брехтовского эпического театра коллективизму гитлеровской диктатуры. Вместо того чтобы выискивать в музыке выражение той или иной классовой позиции, в принципе лучше в любой музыке усматривать проявление антагонистического общества как целого, причем не в языке, на котором она говорит, а скорее в ее внутренней структуре. Критерием истинности музыки является то, маскирует ли она антагонизм, распространяющийся и на отношение к слушателям, тем самым увязая в еще более безнадежных эстетических противоречиях, или же самой своей структурой открывается постижению этого антагонизма. Напряжение в музыке – отголосок не осознаваемой ею напряженности в обществе. Начиная с промышленной революции музыка страдает от неразрешимого конфликта между всеобщим и особенным, разрыва между ее традиционными всеохватными формами и тем специфически музыкальным, что в ней происходит. Это в итоге привело к отказу от схем, то есть к новой музыке. В ней зазвучала сама общественная тенденция. В музыке заявило о себе расхождение между всеобщими интересами и индивидуальным, тогда как официальная идеология твердит об их гармонии. Подлинная музыка, подобно любому подлинному искусству, является как криптограммой непримиримого противоречия между судьбой отдельного человека и его человеческим предназначением, так и выражением, пусть и сомнительной, связи отдельных, антагонистических по отношению друг к другу интересов с целым и в конечном счете – надежды на реальное примирение. По сравнению с этим моменты расслоения, окрашивающие отдельные музыкальные произведения, вторичны. Музыка имеет отношение к классам постольку, поскольку в ней запечатлеваются классовые отношения in toto[128]. Позиции, которые при этом занимает музыкальная идиоматика, остаются эпифеноменами в сравнении с проявлением сущности. Чем чище и непосредственнее схватывается антагонизм, чем более глубоко разработанную форму он обретает, тем меньше музыка является идеологией и тем вернее – объективным сознанием. Возразят, коснувшись тем самым больного места всякого искусства, что сама форма уже является примирением, и в этом смысле – идеологией. Однако форма отдает должное реальности постольку, поскольку организованная и дифференцированная тотальность, будучи идеей формы как таковой, свидетельствует, что при всех жертвах и тяготах жизнь человеческая продолжается. В воодушевлении нарождающейся буржуазной эры это выразил юмор Гайдна, потешающийся над ходом мира как над отчужденной механикой, но в этой усмешке его же утверждающий. Великая музыка занимает позицию в общественной борьбе благодаря внеидеологическому разрешению конфликтов, благодаря такому способу познания, который понятия не имеет, что именно познается, – благодаря просвещению, а не ориентации на какую-либо идеологию, как принято считать. |