Онлайн книга «Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца»
|
24 января В четверг опять видел Глаголеву. Она встретила меня словами: — Вы мне очень, очень нужны! Дело заключается в следующем. Она где-то и с кем-то должна скоро танцевать ассирийский танец в ассирийских костюмах – нужна ассирийская музыка. А посему она обращается ко мне как к лицу знающему и компетентному в этом деле. Я отвечал, что для ассирийской музыки она с успехом может взять сковороду – и дело будет улажено, но она резонно возразила, что у ассириян были какие-то лютни, не то что-то вроде этого. Нельзя ли сыскать какой-нибудь ассирийский мотив, а мне бы написать на него музыку? Я тут объяснил, что одного мотива мало, а надо ещё гармонию; гармонии же у ассириян, очевидно, никакой не было, и придётся употреблять общепринятые восточные гармонии. Тогда не проще ли взять что-нибудь из уже существующей музыки? Я справился у подвернувшегося ученика Сакетти (который вопреки всему прекрасно осведомлён в истории музыки), и тот указал нам на «Королеву Савскую», которую мы тотчас и достали в библиотеке Консерватории. Я начал играть и выбирать места, Глаголева слушала. Вскоре наткнулись на шествие в первом действии. Глаголева пришла в восторг и от музыки, и от моего исполнения: как, помилуйте, с места прямо – и так хорошо! Эту музыку ей и надобно, и никто иной не должен аккомпанировать кроме меня. Я отвечал – нет. Глаголева стала упрашивать, справилась о моём имени и отчестве и т. д. Ведь только четыре репетиции по полтора часа на Петербургской стороне! — Перекреститесь, у меня шахматный конгресс на днях начинается! – я остался непреклонен. — Ну, придите хоть в воскресенье – мы втроём с моим партнёром обсудим, что и как будем танцевать! Я опять остался непреклонен. Мне было приятно перечить этой красавице, которой всё исполняют по одному её мановению. — У меня хронический насморк, мне нельзя на Петербургскую сторону. Вот придёте в понедельник на урок, я тоже буду – приводите вашего партнёра, мы и разберёмся! Глаголева согласилась – на том и порешили. 31 января М. П. Корсак пригласила к себе одновременно меня и Рузского и таким образом познакомила нас. Я сыграл ему свою Симфонию, которая ему понравилась, особенно две последние части, найденные очень оригинальными, и он сказал, что может поговорить с Глазуновым, а кроме того, не лишне познакомить меня с известным критиком Оссовским и с Александром Зилоти. Через три дня на концерте Беляева это знакомство было сделано (оба очень милые) и решено, что на днях они все послушают мою детку. Но вот уже две недели, а нет ни слуху ни духу. Глазунов же с третьего января в течение трёх недель пил comme un trou, и только дня четыре как оправился от своей ужасной болезни. Я, встретив его в Консерватории, сразу атаковал храбрыми словами: «Когда же, Александр Константинович, сыграют мою симфонию?» Глазунов пробурчал себе что-то под нос и затем стал говорить, по обыкновению тихо и неясно, и совсем не то, что мне было нужно. Затем незаметно переехали на «Экстаз» Скрябина. Однако я настойчиво переехал обратно к своему вопросу. Наконец Глазунов сказал: — Обратитесь к Н. Н. Черепннну и покажите ему свою симфонию, – что он скажет. Можно – так и сыграем. Я обратился к Черепнину, подъехав очень мягко. Мол, позвольте показать вам симфонию, я её уже показывал Глазунову, и он сказал, что важно знать ваше мнение. Черепнин был в высшей степени любезен, выслушал симфонию и произрёк свой суд: |