Онлайн книга «Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца»
|
— Макс, вы видите, который час? – спросил я. — Сейчас посмотрю, – ответил он и, незаметно вынув карманные часы, спокойно ответил: — Без пяти минут два. — Ого, – ответил я, – у вас хорошее зрение, – и в этот момент заметил, что он прячет часы. Мы поняли и рассмеялись. Когда мы отправились в Новую деревню, Макс уж был разговорчивым, и мы часто упорно спорили о самых пустяках. Когда мы нагулялись, устали и стали возвращаться домой, то сели у Троицкого моста в трамвай, в прицепной вагон, совсем пустой. Не знаю, о чём мы спорили с ним, но только помню, что Макс меня переспорил. Помню отчаянно, до глухоты дребезжащий вагон, и Макса, говорящего: — Да, у меня такой язычок, что никто его не переспорит! Я молча смотрел на него, голова была пустая, и я ровно ничего не нашёлся ему ответить. Когда я возвращался домой, то я раздумывал: неужели у Макса действительно такой язык, что с ним нельзя мне спорить? Я сам привык считать себя не без язычка, и это задело моё самолюбие. Я дал себе отрицательный ответ: нет, это дело случая и усталости, Макс хоть и находчив, но не так уж, да кроме того, тяжёл в разговоре. В нашем обществе первенство всегда принадлежит мне, а не ему. После этой прогулки мы с Максом встречались каждый день и были всё время очень дружны. Это было начало мая. Даже Мясковский заметил его и как-то вставил между разговором: — Вот этот, с которым вы носитесь… — Не воображайте, он очень много музыки знает, – ответил я. Действительно, я убедился, что Макс хорошо осведомлён в музыкальной литературе, особенно фортепианной. В симфонической – значительно слабее, как раз наоборот, чем Мясковский. Седьмого мая, на генеральной репетиции акта, мы с Максом виделись последний раз. Мы большую часть репетиции пробыли вместе. Впереди сидела Кузовкова с подругой, мне очень хотелось к ней подсесть. Во время антракта я решился привести этот план в исполнение и подошёл к ней. В этот момент откуда-то взялся Макс и проговорил: — Ну, прощайте, Прокофьев, я пойду домой. Он так решительно подошёл, что мне пришлось прервать только что начатый разговор с Кузовковой и попрощаться с ним. Я сделал это быстро и небрежно; Макс ушёл. Вскоре я узнал, что он заболел. Я часто справлялся потом на его вешалку, но Макса всё не было, и он в Консерваторию не показывался. Наконец двадцатого я пришёл на его экзамен, но и тут его не оказалось. Так я и уехал домой, не повидавшись с ним. Из Сонцовки я ему послал небольшое письмо. Макс ответил очень мило, остроумно, и незлобиво посмеиваясь. Завязалась переписка. Мы поддевали друг друга как могли, причём я гораздо активнее, чем он. Его другие письма оказались гораздо слабее первого, и в них часто чувствовалась натяжка. Но вдруг в августе, вернувшись с Кавказа, я получил такое письмо, какого никак не ожидал. Письмо дерзкое, с рассчитанной целью оскорбить, бестактно-наглое и, в довершение, остроумное. Краткое содержание такое. «Когда вы начинали переписку, я думал, что вы скажете что-нибудь путное. Между тем, в письмах только дешёвое остроумие, которое мне нисколько не интересно. А потому я не дам вам моего нового адреса. Отсюда же уезжаю сегодня». Таков смысл. Первое мое впечатление было глубочайшее удивление. Я никак не ожидал такого оборота дела, да, видно, и сам Макс, отправляя предыдущее письмо, не знал, что поздней напишет таковое. |