Онлайн книга «Античная наука в социальном и культурном измерении»
|
Как показывает этот исторический обзор, защищать демократическое происхождение греческой науки или особую роль демократии в ее развитии весьма сложно. Большинство афинских граждан, свидетельствуют Платон и Аристотель, не почитали занятия mathēmata и даже мешали им. Д. Обер в книге «Демократия и знание» исследует на примере Афин лишь полезное, а не теоретическое знание[839]. Из историков греческой науки, пожалуй, только Ллойд последовательно отстаивает ее связь с демократией, имея при этом в виду не организационную, финансовую или символическую поддержку исследований, которую оказывали, например, первые Птолемеи, а влияние полисных институтов на развитие методов и стиля науки. Рассмотрим его аргументы подробнее. В книге «Магия, разум и опыт» (1979) Ллойд называет политическое и научно-философское развитие Греции двумя сторонами процесса рационализации, в ходе которого некоторые фундаментальные особенности греческого политического опыта либо непосредственно повлияли на ключевые черты интеллектуального развития, либо нашли отражение в них[840]. Во-первых, это возможность радикальных сдвигов как в политике, так и в интеллектуальной сфере; во-вторых, это открытый доступ к дебатам, в процессе которых решались важнейшие государственные вопросы; этот опыт позволял ставить под сомнение традиционные представления в целом; в-третьих, это традиция проверки магистратов; терминология проверки и доказательства (μαρτύριον/μάρτυς, τεκμήριον, δοκιμάζω, ἔλεγχος, βάσανος/βασανίζω) в значительной степени опирается на слова, имеющие основное значение в сфере политики или права; в-четвертых, это ожидание рационального, аргументированного объяснения и награда, установленная за него. Развитие критического исследования обязано политическому опыту греков. Возможный контраргумент против этого тезиса – в таком случае можно ожидать концентрации философских и научных исследований в демократиях, чего не наблюдается, – Ллойд парировал тем, что демократия отличается от олигархии лишь степенью участия граждан в политике. Все философы, где бы они ни жили, знали о базовых институтах полиса, и, хотя все они принадлежали к элите, на них действовало ожидание рациональной дискуссии, бывшее частью общего опыта греческого полиса. На второе потенциальное возражение, что спекулятивная мысль предшествует полному развитию демократических институтов полиса, в частности тех, что возникли в Афинах после реформ Клисфена, Ллойд отвечал, что интеллектуальные и политические изменения были частью постепенного, но не равномерного движения, которое охватило всю Грецию. Многие черты более поздних институтов содержатся уже в поэмах Солона, а многое важное в науке, например дедуктивное доказательство, возникает лишь в конце V в. до н. э. В книге «Демистифицированные ментальности» (1990) Ллойд повторяет и развивает эти аргументы, вводя новый важный фактор: соперничество в интеллектуальных областях. Именно оно способствовало постановке вопросов второго порядка, методологических и эпистемологических, составляющих главную особенность греческой науки. Это соперничество имеет основания в политической и юридической практике полиса[841]. Далее Ллойд выдвигает конкретный и более узкий тезис: возникновение научной рациональности в Греции связано с демократической идеологией, а не с реальной политической практикой в Афинах; последняя была очень часто далека от рациональных дискуссий равноправных граждан, приносивших победу тому, кто выдвигал логически безупречные аргументы. Уже звучавшее возражение – наука и философия возникли раньше, чем институты демократии, – на этот раз отводится тем, что 1) демократию следует вести с Солона, а не с Клисфена; 2) методологические вопросы, конститутивные для греческой науки и философии, начинают ставить во времена Парменида, в математику же они проникают в конце V в. до н. э., когда демократия уже состоялась. Второй контраргумент – наука и философия никак не ограничивались демократическими полисами – Ллойд парирует тем, что не обязательно жить в демократии, чтобы подпасть под влияние идей, связанных с ее идеологией, которая активно выдвигала фундаментальный принцип: «при оценке аргумента имеет значение именно аргумент, а не авторитет, статус, связи или личность его сторонника». В свою очередь, строгое дедуктивное доказательство, исходящее из аксиоматических предпосылок, было разработано сначала в философии элеатов, а затем в математике отчасти из‑за неудовлетворенности неформальными методами убеждения, как они практиковались в политической и судебной риторике, поскольку они не обязательно вели к истине и не обладали неопровержимостью[842]. |