Онлайн книга «Античная наука в социальном и культурном измерении»
|
Развитие этих представлений, на этот раз в прямой связи с пользойmathēmataдля общества, мы находим у Архита, пифагорейского математика и философа, семь раз подряд избиравшегося стратегом Тарента. Фрагмент его книги «О математических науках» (см. выше, 5.1), содержит развернутое описание того, сколь благотворным было изобретение искусства счета:
Заглавие книги Архита и первая часть этого фрагмента, где обсуждались различные способы получить новое знание[1281], говорят о том, что его как ученого и политика в равной мере интересовали теоретические и практические аспекты mathēmata.В отличие от Еврипида Архит концентрирует внимание не столько на индивидуальной морали человека, занятого теоретическим познанием, сколько на важных социально-политических последствиях открытия и внедрения практической арифметики. Согласно его очень преувеличенной оценке, она излечивает самые острые социальные болезни полиса: останавливает раздоры между богатыми и бедными гражданами, ослабляет стяжательство и усиливает равенство, стоит на страже общественной морали, препятствуя несправедливости как тех, кто умеет считать, так и тех, кто не умеет. У Еврипида и Архита полученные в результате исследований знания служат преградой для совершения неправедных дел, у первого скорее внутренней, у второго скорее внешней. Платон поддержал идею о том, что mathēmata могут сделать человека лучше, придав ей новое звучание. В отличие от Сократа в изображении Ксенофонта платоновский Сократ далек от узкого утилитаризма: наука полезна тем, что положительно влияет на рациональную часть души человека, помогая ей обуздывать две другие, нерациональные части – волевую и вожделеющую. Предписывая в «Государстве» будущим правителям-философам своего идеального полиса заниматься mathēmata в течение десяти лет, Платон признавал полезность точных наук, во-первых, для практической жизни и, во-вторых, для тренировки и развития разума, но считал это лишь побочным результатом (Res. 524b–527c). Когда Главкон говорит, что астрономия полезна для земледелия, мореплавания и военного дела, Сократ с иронией отвечает:
Заметим, что Платон, как и Исократ, считал точкой зрения большинства (οἱ πολλοί) сугубо утилитарное отношение к mathēmata, отрицавшее их значение за пределами узко понимаемой пользы. В противовес этому он утверждал не столько пользу, сколько ценность научного познания независимо от его практического применения. Важно, однако, иметь в виду, что истина, о которой говорит Платон, – это не научная, а философская истина: математика укрепляет тот инструмент (ὄργανον) души, что помогает ей обратиться от чувственного мира к умопостигаемому и постичь идею блага и чистое бытие. Речь идет не о самоценности науки, а о ее ценности для диалектики, главной науки Платона, – не случайно в раннем диалоге «Евтидем» он писал: поскольку геометры, арифметики и астрономы не знают, как использовать свои открытия, то те из них, кто не полностью лишен разума, должны передавать эти открытия диалектикам, которые найдут им должное применение (290с). Позиция Платона, была, таким образом, по преимуществу инструментальной, но отличалась от инструментализма Исократа тем, что содержательная сторона науки не была безразлична для его конечной цели. Точные науки, как справедливо отмечал М. Бернит, открывают умственному взору познающего скрытую гармонию, красоту, совершенство и порядок мира, тем самым приближая его к пониманию того, что есть прекрасное, справедливое и благое само по себе[1283]. |