Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Станиславский получил сообщение от Владимира Ивановича, что, несмотря на трудность переделки собственного плана, он «сживается» с присланным. В ответ пишется, чтобы В. И. отбросил деликатность и продолжил работу по своему плану (о существовании которого до сих пор ничего не известно). За джентльменским тоном переписки не скроешь напряжённости. Она не могла не возникнуть: объединились разно-чувствующие, властные индивидуальности с на редкость несхожими характерами. Как инициатор постановки и друг писателя Немирович-Данченко без сомнений считал, что приоритет в толковании «Чайки» за ним. Он боготворил Антона Павловича. И это не расхожая фраза. Кто ещё мог бы сказать о коллеге: «Он – как бы талантливый я»?.. Постановочного плана Владимир Иванович не разрабатывал, но имел чёткий взгляд на «Чайку». Режиссёрская техника Алексеева хороша, но пьесу, полную отголосков литературной борьбы, он считал совершенно своей. «Успех “Чайки” – вопрос моего художественного самолюбия», – пишет он автору. И выражает убеждение, что для постановки «нужен литератор со вкусом, и в то же время сам умелый режиссёр». Чтобы Чехов не ошибся, кто же обладатель столь редких данных, подчёркнуто одно слово: «Таковым я считаю себя». Немирович-Данченко в гневе: нельзя принуждать Роксанову, репетирующую Нину, изображать «дурочку». Он потребовал от своей любимой ученицы («маленькой Дузе») следовать его пониманию роли: Заречная – талант, бегство от Треплева – выбор служения идеалам. Станиславский: какое служение? Это несчастное существо, ведомое эмоциями, жертва погони за славой. Говоря о провинциальных амбициях Заречной, он добивается от актрисы состояния восторженности и сконфуженности. Одному режиссёру нужен лирический тон. Другой считает его смехотворным, когда речь о девичьих грёзах, навеянных душещипательным чтением. Исполнительница хваталась то за одно, то за другое, ей не позавидуешь. (В результате – критика безжалостна, Чехов в ужасе от Нины, «рыдавшей навзрыд».) Следуй Роксанова за Станиславским, ей, возможно, удалось бы сыграть одну из тех экзальтированных поклонниц, которые донимали его записочками и слёзными просьбами прослушаться. Не стоит гадать, отвечало бы это авторским намерениям (он их тщательно маскирует). Но, определённо, такая Нина была частью стройного замысла, имевшего право на воплощение. Зачем давать монолог о Мировой душе крупно, если девица не поняла пьесы? – недоумевал Станиславский. К чему глушить реплики дачных зрителей? Ведь суть-то в борьбе мнений, в вызревании конфликта, важного для грядущих драматических событий. «Серой пахнет. Это так нужно?» – с наивным видом вопрошала мать-актриса, желая уколоть сына. «Ему хотелось поучить нас, как надо писать и что нужно играть», – в опытах молодого человека её раздражала претензия на новую эру в искусстве. Константин Сергеевич явно стремился к тому, чтобы серы было как можно больше. Оппонент не уступал, боясь повторения петербургского провала. Там зал хохотал, приняв сторону Аркадиной. Немирович-Данченко, писатель, боялся повторения подобной истории. Для него существенно, что монолог, написанный Треплевым для Заречной, связан с неутихающей полемикой о декадентах, что героиня цитирует «Рудина». Декаденты, Тургенев… Станиславский обращался к своей памяти, исходил исключительно из собственных наблюдений. В этом была его сила. И слабость. |