Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Я, единственный из всех, кто находился в зале и на сцене, растерялся. А сын, не дождавшись ответа, сделал шаг к авансцене и в зал: «Мама, где ты?» Где ты? Где бы моя мама ни была, с кем бы ни встречалась, мгновенно налаживала контакт с окружением. Бог наделил её талантом лёгкого контакта с людьми, и те с благодарностью отдавали Ирине Григорьевне должное. Не помню, чтобы она с кем-то ссорилась. По-своему удивительно: в маминой манере общения – в подчёркнуто выразительном произнесении слов и преувеличенных реакциях на события – сквозило много театрального, но вот – однако. Заслышав колоратурное сопрано, призывающее меня и брата идти домой и садиться за уроки, тут же из других окон и с балконов начинали звучать меццо и контральто, загоняющие своих детей «немедленно домой». Тайна её лидерства осталась для меня тайной. Ни властности, ни претензии на первенство, но она притягивала к себе людей. Соседки шли к ней охотнее, чем в Комитет советских женщин. С жалобами, за помощью, за советом. Принимать ли лекарство, которое выписал доктор? Продолжать ли дочке учиться или искать работу? Не много ли уксуса в маринаде? Что говорить о семейных консультациях, когда чей-то бегемот в очередной раз после получки проваливался в болото. От возможности помочь она получала удовольствие, как актёр от дыхания зала. Перебивались от зарплаты до зарплаты, но, когда соседка заходила одолжить трёшку, мама спрашивала: может ли та подождать минут пятнадцать? Время требовалось не для того, чтобы достать схороненные сотни. Спускалась этажом ниже, занимала трёшку и вручала её Лиле, извиняясь, что не сразу. Та догадывалась, откуда деньги, но таковы были правила игры жильцов подъезда, всего послевоенного роя. Отец иронизировал по поводу советов, которые мама раздавала по телефону, сердился из-за срочных вызовов к соседям. Возможно, даже слегка ревновал. Но гордился, определённо гордился. Его Ируся для всех незаменима – «скорая помощь», кулинарная книга и третейский судья. Среди лепящихся к ним попадались случайные. Почему тянулись сюда, что общего? Разве что – у нас им было спокойно. Кого-то из них, по-моему завмага, арестовали, его дружки-тузы слиняли, догадайтесь – кто носил ему передачи? Что говорить о родительском участии к невинно пострадавшим. Нет, это не сопротивление – импульсивное противостояние жестокости. Диктат государства, которое людям шагу не давало ступить по своей воле, бессознательно компенсировался тягой к общности. Одно, одно… Мама и её подопечные к бедам относились как к чему-то естественному. И это – беда. Спасение (как иначе выжить?), но беда. Она передалась каждому из нас. «Мы диалектику учили не по Гегелю…» Жаль, та, которую отец изучал для сдачи партминимума, – утеха рабов. Хозяева учили их утешаться диалектикой как умением всё объяснить и всё оправдать исторической необходимостью. Смирение, приятие навязанных условий бытия вызывают злость, обиду на них и за них. Состав вот-вот подадут, остриженных пацанов набьют в вагоны и отправят служить. Крики, плач, мат, гармошка, смех и слёзы, водка из горла’… Родители пытаются узнать – куда. Какой-то сердобольный майор открыл маме: всю партию новобранцев, с которой уходит брат Валерик, отправляют на Дальний Восток «в Морфлот» – значит, не три, а четыре года службы. |