Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Португальский язык призывал ещё раз оценить музыкальность текста. Но она настолько внятна, что эти пьесы на других языках сохраняют мелодику и ритм автора. Это не бытовая речь. Надо уметь: при исключительной достоверности – задать нужный темп, метр, заложить синкопы, паузы. В «Саде» бытовые интонации исключались. Надо уловить то, без чего не сыграешь этот акт: драматическое крещендо, – с ним он движется к концу торгов. – Продан вишнёвый сад? – Продан. – Кто купил? – Я купил. Насколько же отличается этот телеграфный диалог от придыханий и косноязычия в первом акте. Там с трудом подыскивались слова, а Раневская почти пела: «О, сад мой! После тёмной ненастной осени и холодной зимы…» В третьем – другие ноты: «Я родилась здесь, здесь жили мои отец и мать, мой дед, я люблю этот дом, без вишнёвого сада я не понимаю своей жизни…» То истинное, что тонет в потоке необязательных, выспренных слов – «если уж так нужно, то продавайте и меня вместе с садом», – выплывет в нужный момент. Чем драматичнее, тем скупее в выражении эмоций герои Чехова. – Скажи мне что-нибудь. – Что? Что сказать? Что? – Что-нибудь. – Полно! Полно! Так расстаются Ирина и Тузенбах. А так – Вершинин и Маша: – Я пришёл проститься… – Прощай… – Пиши мне… Не забывай! По хронологии, надо бы показать «Сестёр», а потом «Сад». Но в финале спектакля мне слышалось (тогда) не «жизнь прошла, словно не жил», а упование на то, что «мы узнаем, зачем мы живём…». Последний акт «Трёх сестёр» разыгрывался между местом, обжитым Соней с дядей Ваней, и тем, в котором Раневскую настигло известие о потере имения. Просторный, со множеством дверей двор зал напоминал пространство, где не задерживаются, – временное, перевалочное. Зрителям не хватало стульев, кто-то смотрел стоя. Повсюду валялись вещи из сыгранных пьес. И те, что Ольга забирала с собой, и выброшенные Наташей за ненадобностью. Туника, в которой Заречная читала монолог о Мировой душе, трость Тригорина, веер Аркадиной, кресло Серебрякова, саквояж Астрова, белые стулья из усадьбы Раневской. А за окном то самое дерево, у которого игралась Костина пьеса. До него у новой хозяйки дома, следящей, чтобы ничего не осталось, руки не дошли. Возле дерева бродил Андрей, обречённо катающий коляску. Актёрам было предложено сыграть последний акт «Сестёр», используя подходы к тексту, освоенные на занятиях. Но уже не применительно к разным пьесам, а в рамках одного акта. Нынешний театр отличается плодотворным прагматизмом. Он достиг высот, следуя признанию Мольера: «Я беру своё добро там, где нахожу». Новейшие технологии открывают невиданные возможности. Ищи – не хочу. Мы двинулись от «Чайки», стремясь затушевать черту между театром и реальностью, назад к бытовой достоверности в «Дяде Ване». Заглянули в «Вишнёвый сад», чтобы уловить ломаную, грустную мелодию последней пьесы Чехова, и заключили наши упражнения «Тремя сёстрами». О публике мы не думали. Работа сделана, показана театралам, осталось улететь с надеждой, что она запомнится не мне одному. Уже в Москве пришло известие о решении Fanarte продолжить показ «Пространства Чехова». Этот сюрприз вызвал радостную оторопь. Визуальный характер действия, стилевое разнообразие, подвижность сценической среды, новые соотношения сцены и мест зрителей, провоцирование интерактивности, элементы перформанса, невербальные знаки, принцип организации текста и поиск кода для его прочтения – это для профессионалов. Но как и почему люди, специально не интересующиеся театром, смотрят спектакль, состоящий из разных актов различных пьес? В каждой – своя история и герои. |