Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Все эти паганели, не желающие спускаться с эмпирических высот в низины бытового процветания, отчаянно одиноки. Все артистичны и в сложных отношениях с миром. Их прошлое сокрыто от нас. В анкетах заполнены один-два пункта. Сведения о личной жизни скупы, а чаще отсутствуют. Не превратности судьбы определяют их одиночество, а позиция (для серых – поза), занятая по отношению к окружающим, к тем, которым понятие пользы заменило красоту, дескать, «надо дело делать», остальное – леса, сады, чайки, пьесы… – от лукавого. В молодости, с редкой для возраста определённостью, он избрал сложный путь в мир масок и лицедейства. Он пролегал вдали от дорог, ведущих прямиком к государственным наградам. Независимость дороже. Дрейден – неутихающая тяга к импровизации. Горизонталь – скука, веселит вертикаль, устремлённая в прозрачную или облачную высь. Кумиром молодости был и навсегда остался Марсель Марсо. Он рвётся в этюд, чтобы своими словами, жестами, без слов, промыслить, сыграть то, что автор прописал в междометиях. Подкрепите слово жестом – как-то услышал от одного педагога. А вот у Дрейдена не надо было подкреплять. Он виртуозно владел словом и движением. Для него, мастера, жест – это беззвучное слово, а слово – невидимый жест. Репетиции с ним – чистая радость. Ему не жаль времени на повторы сцены, поиск деталей, новых вариантов… Не слышал, чтобы Дрейден сказал, даже намекнул – мол, пора кончать репетицию. Он таков, с этим надо считаться. На чудиков, подобных Симонычу, как называл его один глубинный актёр, в театре взирают с подозрением, в лучшем случае – с усмешкой землян над пришельцами из других галактик. Так смотрят алкаши на книжников, цензоры на писателей, антисемиты на евреев, халтурщики на энтузиастов: что, больше всех надо? И вообще – чего лыбишься? Откуда вы, блин, такие взялись, блин? Он работал будто подпрыгивая, пританцовывая, оправдывая фонетическую игривость фамилии, два слога которой приплясывают: Дрей-ден, Дрей-ден… И дотошно повторял сцену, сочиняя внутренний монолог, оттачивая жест. Вспоминается фамилия его матери, под которой он долго снимался и выступал. Два слога звучат глубоко – и ещё напоминая колокольный звон: Донцов, Дон-цов… Надо бы рассказать, что один его дед до революции владел типографией, другой был старшим дворником Казанского собора, но боюсь увлечься – интригующая тема. А растила Дрейдена мама. Зинаида Ивановна была, как значилось раньше на афишах, – мастер художественного слова. Читала с эстрады стихи и прозу. Тут все вспомнят тихий, тёплый голос её сына, не сильный, но способный передать почти неуловимые интонации. Радиозаписи, телепрогулки, комментарии к фильмам – доверительный контакт со слушателями. Сергей говорит так, будто знает их, голос его улыбчивый. В 1954-м отец возвратился из лагеря, но совместная жизнь родителей не задалась. Сергей мало об этом говорил, но достаточно, чтобы понять… То, откуда артист вышел и как шёл по земле, помогает ощутить объём смыслов, приносимых им в спектакль. Люди из пьесы и актёры вступают в разнообразные отношения, и зритель ощущает полифонию прошлого и настоящего. Когда-то, выбирая актёров, мучил их просмотрами, теперь предпочитаю выпить вместе кофе, поговорить. И меньше ошибаюсь. Ладно, в один абзац, без хронологии. |