Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
В Метрополитен-опера время действия «Манон» – годы Второй мировой войны. Парижское кафе, в нём вместе веселятся эсэсовцы и… темнокожие парни. До «новой этики» знал: цвет кожи не больше чем цвет. Но тут заморочка: картинка настолько вызывающе глупа, что музыку не слышишь. И зачем гитлеровцам высылать проституток? Они брали реванш, превращая Париж в большой бордель. Вот уж кто ни во что не ставил французов с их Великой революцией (которая, кстати, дала мощный толчок развитию оперы). Высылка Манон – месть богача, от которого она хотела ускользнуть. Но оглашение сержантом имён девиц при посадке на корабль – наивняк. Хотелось сочинить картину векового постыдного вмешательства в чужую жизнь. В зале – свидетели и участники атак на инаковость любого толка. А на сцене – большинство, наслаждающееся высылкой меньшинства. Толпа (хор) тащится от беззащитности арестованных. Они – в костюмах разных эпох – мужеподобная культуристка, карлик, женщина-змея из цирка, геи, темнокожий, стриптизёрша, прикрывающаяся газетой… Их рассматривают, обсмеивают, задирают… Но даже на сугубо одноклеточных производит впечатление поступок де Грие. Не в Америке дело – пытался объяснить я интервьюеру. Это метафора. Некое другое пространство, куда по злой воле (и не без дури Манон) выброшены герои. Хотите – Америка или Сахара. А может – Луна, Марс. Никогда де Грие не был так близок Манон, как в пустыне. Чем резче развести их друг с другом в начале, тем сильнее прозвучит финал. Заземление усиливает напряжение финала. Иначе – лирическая эпитафия. Последний акт нашей с Трегубовой «Манон» мне бы понравился. Уверен в этом и сейчас, когда улеглись эмоции. Мизансцена одна. Идут ДВОЕ по центру сцены – из глубины до оркестровой ямы. Двадцать три минуты. Равнодушный машинописный текст бегущей строки-перевода над сценой сменился нервным почерком де Грие. На заднике – страницы его дневника. Проклятая дорога. Вперёд! Ещё вперёд! Темнеет… Текст взял на себя функцию отсутствующего хора, жил слитно с музыкой, а то, как Мария Трегубова подала его, – незаурядная, волнующая графика. Умирает день… Манон! Одна в пустыне… Манон! Фразы теснятся, застывают в растерянности: …одна …я не хочу умирать… – наползают друг на друга. Всё труднее даётся каждый шаг. …мне страшно… Вместо фраз – отдельные слова, выкрики… Любимый… Буквы размываются от слёз, растекаются по экрану. Манон! – Прости! Наступающая темнота словно захлопывает книгу о кавалере де Грие, который возвёл любовь в ранг религии, и причастившейся к ней Манон. Во фраках, сарафанах, латах или рубищах опера – магическое искусство. Она не отражает действительность, она преобразовывает жизнь в песню о ней. «Ага… химик! Попался!» Самый загадочный на Театральной площади – Малый театр. Каким-то чудом меня туда занесло в конце пятидесятых. Как нормальный студент – кто там шагает правой? – я был радикален. Если уж спорить, то о биомеханике, искусстве аттракционов, а при чём тут консервативный Малый? Скулы свело, едва медленно поплыл старый занавес. Дом в доме! – на сцене особняк, да такой, что можно в Мытищи перенести! Вышли две старухи, уселись, разлили чай, сначала из самовара в чашки, затем оттуда в блюдца, и заговорили… Но как заговорили. Ничего подобного не слышал. Не верилось, что молодые, глубокие, богатые, как раньше называли, голоса принадлежат этим дамам. |