Онлайн книга «Марсель Пруст. Смесь»
|
Конечно, биографический образ Пруста не последний; посмертная жизнь автора (литературное бессмертие) – это череда изменений: долговечный автор всегда многолик, в его арсенале, если можно так выразиться, множество образов, которыми он сможет ответить на потребности любой эпохи. Так, наша эпоха требует возвращения автора; мы наслаждаемся биографиями, дневниками, свидетельствами, интервью; кажется, чем больше общество походит на стадо, тем сильнее грезит об индивидуальности; личная жизнь вызывает интерес, когда ей угрожает разрастающееся государство, или когда она становится банальной, скудной из-за всеобщей обезличенности. Впрочем, историческое время не стоит на месте: оно течет по спирали, а не по кругу: фигура автора не может оставаться на том месте, куда ее поставили наши учебники литературы: произведение само по себе, жизнь сама по себе, причем сведенная к простой хронологии событий; нет, теперь возвращается другой автор, и жизнь его – больше не биография в привычном смысле слова; она разветвляется на разрозненные моменты, случайные (а не линейные) воспоминания, повторения, отступления на свободную тему. Пример нового автора – Пруст. И новизна заключается в следующем различии: Пруст написал свою жизнь, а не рассказал ее; точно как физик, который открыл новую энергию (электрическую или атомную), чья мощь переворачивает мир, Пруст подчинил свою жизнь силе, неизвестной дотоле ни одному биографу: сила эта – письмо, и отныне это не просто стиль, с помощью которого прежние писатели украшали рассказ о своем существовании; потому что стиль – это код, вполне оправданный; письмо же – это интенсивная деятельность, в которую вовлекается, величественно и драматично, весь субъект, сражаясь с языком: стиль – явление уровня знаков (культурных), письмо же – явление уровня символов. Итак, Пруст подчинил свою жизнь письму; с ним перестает существовать жанр биографии; рождается другой (уточню, с вашего позволения): биография, написание жизни. Эффект этого переворота ослепителен. В романе мы видим эпизоды, каждый из которых достигает абсолютной степени обобщения (достаточно одному читателю спроецировать на него свою жизнь, как обнаруживается эта универсальность) и в то же время поднимается, по словам Пруста, до «вершины частного». Я проиллюстрирую тремя примерами это противоречие, волнующее, как любовное переживание (ведь продолжать читать Пруста – значит, в сущности, быть влюбленным). Первый пример – следующее утверждение: фотографии, имеющие отношение к жизни Пруста, его жилищам, друзьям, связям, картинам, касаются далеко не только биографии (как о том свидетельствует их успех): в этих фотографиях невольно ищут иллюстрации к его произведению: вы читаете, что Рассказчик встретил Шарлюса, Одетту и Жильберту в парке Тансонвиля, и перед вами фотография этого парка: сад дяди Амио в Илье; быть может, «Поиски» – первое произведение в истории нашей литературы, иллюстрированное фотографиями; раньше художники и граверы иллюстрировали художественные произведения, как пожелает воображение; но здесь сама реальность в виде фотографий накладывает отпечаток на письмо – и неважно, что фотография, в общем-то, – тоже мифическое изображение реальности и что пейзажи и персонажи «Поисков» впечатляют бесконечно глубже, чем их прототипы, которые на самом деле не скопированы, а возвеличены (дом тети Леони – большая буржуазная усадьба; дом тети Элизабет – маленький загородный домик, довольно мещанский). Так рождается новое отношение между реальностью и произведением, и жизнь автора вынужденно становится их посредником. Определенным образом, косвенно, но решительно, фотография изменила диалектику чтения: возможно, Пруст и преобразил реального Хааса в выдуманного Свана; но мы, читатели, проходим обратный путь, мы не можем встретить Свана в романе и не представить лицо, абсолютно реальное, как то доказывает фото Шарля Хааса. И даже если персонаж вовсе не похож на фото (например, в случае с Альбертиной и Агостинелли), всё равно эффект реальности волнует нас до головокружения; потому что нас интересует не схожесть, а то, как внезапно и необратимо реальность врывается в произведение. |