Онлайн книга «Марсель Пруст. Смесь»
|
(p. 403–404) Возможно, помимо желания Пруста (потому-то всё и удалось), его оригинальность (чтоб не сказать эксцентричность) защищала его и помогала трудиться над книгой: эта оригинальность окружила его оболочкой, которая была настолько своеобразна, что все на нее смотрели, но никто не смел ее атаковать и проникнуть внутрь. Я бы даже сказал, что оригинальность в одежде и та превращает вас в кого-то особенного, о ком в конце концов окружающие легко догадаются, что он не придет на свидание, выключит телефон и т. д. Обратимся к намекам Пруста, а еще лучше, к его одеяниям тех времен, когда он работал над своей книгой, то есть в основном когда он жил на бульваре Оссмана: людям, видевшим его в его квартире, представал человек с неровно подстриженными усами, в халате табачного цвета; поверх воротничка рубашки – ватная манишка, вдобавок шелковые перчатки и вязаные носки. А когда он жил на улице Гамелена, то лежал в кровати с платком, укутывавшим шею; если к нему приходил посетитель, если кто-нибудь очень близкий входил в его спальню, он вставал с кровати, но вставал совершенно закутанный в одеяла, в хлопчатобумажных перчатках, белых или черных, в нескольких парах чулок и в манишке от мятой сорочки, не говоря уж о том, что день и ночь у него менялись местами. В сущности, во всём этом видна свобода индивидуалиста, немыслимая сегодня в контексте государства, всё больше мешающего нам жить по-своему: парадоксально – чем более либеральны нравы, во всяком случае на уровне одежды и поведения на улице, тем, как ни странно, труднее быть оригинальным. Впрочем, это не странно, а нормально, потому что, когда границы нормальности отодвигаются, оригинальности становится трудно себя проявить; в частности, всё труднее представить себе полную самоизоляцию, которую обеспечил себе Пруст. У него значительно ослабело зрение, но он не шел к окулисту, потому что мог выходить из дому только ночью, а окулисты по ночам не принимают. Думаю, что в наши дни его бы отвезли силой в скорой помощи (например, по требованию социального обеспечения); точно так же, когда разразилась война 1914 года, Пруст, патриот душой, был в большом смятении и тревоге, потому что желал во что бы то ни стало пройти военную медкомиссию, но мог это сделать только ночью (потому что днем не выходил из дома); вообразите в наши дни такую наивность, чтобы призывник заявил: я очень хочу пройти медкомиссию, но только ночью. Вы также знаете, что защитным средством Прусту служила преувеличенная и витиеватая любезность (еще одна черта его оригинальности); так, когда в конце жизни он жил на улице Гамелена, ему мешал работать шум (он вообще был крайне чувствителен к шуму), а дом, в котором он жил, был довольно беспокойным, и в частности на верхнем этаже жили дети, которые топали, приводя его в отчаяние, – и что же он сделал? Он подарил им войлочные домашние туфли. Полагаю, что трудно и дальше докучать писателю, который ведет себя подобным образом. (p. 408) Болезнь Пруста можно также интерпретировать и как Защиту (хотя и не только): у Пруста очень часто встречается дискурс Жалобы; как вы помните, все его письма содержат намеки на болезнь, это дискурс Удаления от Мира, а также его болезнь (которая в клиническом отношении была весьма сложна и даже загадочна; об этом существует целая книга[75]), так вот, болезнь и мешала ему работать, и парадоксальным образом давала возможность работать. А в том, что касается Пруста, сколько ни задавайся вопросом, что бы он написал, это просто вопрос, и главное – не нужно на него отвечать: дело в том, что он умер, когда книга была завершена. Я уже упоминал школьный вопрос: что было бы, если бы Пруст продолжал жить после «Поисков»? Дать ответ очень трудно. Другими словами, никогда пара Книга / Болезнь (или Книга / Смерть) не была более диалектичной – и я бы сказал, более брачной, свадебной парой, но вы знаете, что есть один писатель конца XIX века, его, по-моему, много изучают, это Шарль-Луи Филипп[76], так вот, он произнес слова, по-моему, прекрасные, во всяком случае для своего времени: «Болезнь – это путешествие бедняка». И это правда, я недавно имел случай в этом убедиться: как-то раз мы разоткровенничались с моей консьержкой, и я узнал, что ей пришлось перенести хирургическую операцию, и когда она мне об этом рассказала, я, со своей точки зрения, увидел в этом событии что-то чудовищно неприятное и скучное, кошмарную помеху, и как же я был удивлен, когда убедился, что на самом деле она была очень довольна. Мало того что она не жаловалась, мне показалось, что она в восторге, в полном восторге. И в самом деле, когда жизнь у вас очень тяжелая, когда вы работаете весь день, встаете в пять утра, чтобы вытащить на улицу мусорные баки, а в полседьмого утра притащить их назад, и т. д. – в больнице этот сумасшедший дом на время отодвигается, у вас что-то вроде каникул. Точно так же можно сказать, что для писателя болезнь – это не каникулы, но во всяком случае каникулы вашей мечты, отступление светской жизни, – а на освободившееся место является призрачная рукопись. |