Онлайн книга «Барбара»
|
А коль о наслажденье шальная мысль придет, гони без сожаленья, пускай во ад бредет! О, дай мне мир оставить — постылую тюрьму, спеша стопы направить к Иисусу моему. Когда они добрались до двенадцатой строфы, по лицу г-на Маркуса ручьем покатились слезы. Г-н Северин пел с воодушевлением в голосе и просветленным лицом. Я крал, и я лукавил, Обманывал людей, В счетах я суммы правил Для выгоды своей, из ближнего стремился до капли выжать сок, а сам притом кичился, как чист я и высок. В дом ближнего вломиться Коварно я стремлюсь, Жену его блудницей Вообразити тщусь, К деньгам его и славе Я завистью горю, А в выгоде и праве его не поощрю. Двадцатая строфа была последней. Ее исполнили с неумаляемой мощью и чувством утешительного избавления: К тебе, небесна милость, На исповедь спешу, чтоб сердце не затмилось, Простить я мне прошу. Позволь словам раздаться, что грех отпущен мой! И тотчас огласятся Уста мои хвалой. Пасторы встали с мест и прочистили носы. — Ах да, – заметил г-н Северин. – Порой полезно притечь в искупительные объятия милости Господней! — Да, милость! – отозвался г-н Маркус. – Где мы были бы без нее? Пробст сардонически кивнул ему: — Ну, об этом, г-н Маркус, по-моему, вам и не стоило вопрошать. Кстати, вам не следовало бы испытывать чересчур большую уверенность. Равно как и всем нам, – прибавил он, повысив голос. – С Господом не шутят. Г-н Северин в тот миг набивал в свои широкие ноздри табак. Он посмотрел на пробста с легкой укоризной и громоподобно чихнул. — Да, – произнес г-н Венсель, открывая двери в жилой покой, – если вам угодно… И вновь аромат шоколада и женские голоса донеслись в зал. — Ах, да, – воскликнул г-н Северин. – Это так хорошо… что я вам скажу… суета мирская тоже требует свое! И он разразился, по своему обыкновению, смехом, хлопая г-на Кристиана по спине. В огороде В тот день на Барбаре было зеленое шелковое платье с белым flors fichu[54]. Она сердилась, что г-н Поуль до самого обеда был занят, сказала, что, мол, пасторы тратят время на всякий вздор. Они, дескать, ни о чем не говорят, кроме десятины да шерсти, и снова о шерсти да десятине. Потому что пасторы – они всегда так, стоит лишь им собраться вместе. А уж такие вещи Барбара знала. Она сидела в доме фогта у Сусанны и выслушивала ее горестную историю. Она не знала, что и ответить, ведь сама была счастлива, а быть несчастной ей в жизни не доводилось. — Ты-то можешь, – сказала Сусанна, грустно улыбнувшись. – Ты всегда только что влюбилась и только что помолвлена. Тебе незнакомо, каково это, когда ты вовсе не влюблена, а уже помолвлена. — Нет, Господь ведает – знаю! – вдруг воскликнула Барбара, убеждая. – Если уж мне что-то и знакомо, то как раз это! Она вздохнула, счастливо и облегченно: — Я годами была замужем без любви. — Да, но не за Габриэлем. Лицо Барбары на миг стало задумчивым. Это верно: за Габриэлем она не бывала. Затем она ответила понимающим тоном: — Габриэль!.. С ним ты вполне сладишь. Сусанна легонько помотала головой: — Ты не представляешь, как он мне противен! Лицо Барбары по-прежнему имело такой вид, словно она измеряет и взвешивает Габриэля. Ей он не был противен. Он вечно шутил, язвил, был уверен в себе, но его ведь было нетрудно заманить на скользкий лед. Странно, что она сама никогда не пыталась это сделать. У нее вечно не хватало времени. |