Онлайн книга «Элегии родины»
|
Отец много лет ворчал насчет Пауэлла и корпоративной медицинской модели, и я давно сделал вывод – нелестный – что, в основном, его проблемы связаны с его же самолюбием. В конце концов, до выкупа корпорацией он был лидером группы, а сейчас он один из служащих компании. Но он же взял деньги, так чего же он ожидал? Теперь же, послушав его рассказ о Пауэлле по дороге в Воневок, я стал видеть иную картину, более масштабную, ту, что показывала его в более благородном свете и придавала новый смысл его затруднениям в зале суда в Ла-Кроссе. Он настаивал, что будет делать свою работу так, как считает нужным ее делать. Если пациенты все чаще и чаще не соглашаются, это – считал он, – потому что такие доктора, как он, уступили самостоятельность таким менеджерам, как Пауэлл, которым по сути наплевать, будут пациенты жить или нет, – лишь бы в суд не подавали. Когда мы свернули с грунтовки на асфальтовый проселок, ведущий в город, я спросил, почему он не обнародовал то, что знал про Дюмачаса и прикрывшего его Пауэлла. — Это был рычаг, – ответил он, несколько ощетинившись. – Я хотел улучшить положение нас, врачей. Чтобы мы могли работать. — Но как же эти пациенты? — Это ужасно. — И они, как я понимаю, до сих пор не знают, что с ними случилось? — Откуда им знать? — Ты не считаешь, что они имеют право знать? — А ты считаешь, что это я должен им сказать? Как? — Ну, не знаю. Обратиться к журналистам. К властям. Вообще к кому-то. — С какими доказательствами? Истории болезни – информация закрытая. Все дают подписку о неразглашении. — Есть обходные пути. Истребование, гражданский иск. Просто донос. — Истребование? От кого? — Ну, не знаю, пап. Наверное, от большого жюри. Он посмотрел на меня с явным отвращением: — Чтобы я поднял такого рода бучу? Пауэлл бы просто закопал меня. Закопал. И кому от этого было бы лучше? — Да, но все-таки… — Что именно все-таки? — Когда все молчат, тогда можно и дальше творить подобное. — Ты как ребенок. — В смысле? — Ты думаешь, я все это в голове не прокручивал? — Я такого не говорил. — Прокручивал. Продумывал. И поступил так, как считал оптимальным. — И как же? — Я тебе сказал: использовать как рычаг. Добиваться того, что нам нужно. Чтобы лучше делать нашу работу. — И тебе приходилось? — Что именно? — Использовать это как рычаг? Он посмотрел на телефон. — Следующий левый поворот, – сказал он. – Это Мэйн-стрит, библиотека дальше. Широколиственные рощи и распаханные поля сменились бейсбольным стадионом и окружающим его муниципальным парком. Появились кирпичные дома в ряд – видимо, центр города. Притормозив у перекрестка, я остановился пропустить парочку молодых матерей в пальто и пижамных штанах, толкающих перед собой коляски через переход. — Том знал, – ответил наконец отец. – Он знал, что я знаю, и это был рычаг. Я добивался для врачей и сестер того, чего без этого не добился бы. Я что-то делал для пациентов. — Здесь налево? — Да, налево. Вот почему он никогда не мог установить со мной хороших отношений. Не то чтобы я хотел с ним налаживать отношения – нет. И не хочу. Но есть тонкая черта, отделяющая вот такое вот от увольнения… И он замолчал, прервав мысль на середине. — Что случилось? – спросил я. — Да нет, ничего. — В чем дело? — Я видел, что ты все время записываешь. |