Онлайн книга «Девочке в шаре всё нипочём»
|
Джим наверняка выплеснет на меня годовой запас оптимизма. Мол, не грусти, всё очень замечательно, детки с таким синдромом добрые и ласковые, они истинные посланцы великой любви, всё наладится. И я не стану ничего говорить в ответ, а просто врежу. И больше не захочу его видеть, и потеряю навсегда настоящего друга. Нет. Джим нужен, необходим рядом, особенно сейчас, когда каждый новый день подкидывает проблем. Словно у Бога накопилась куча негодного барахла, да такая, что кладовка не закрывается, и он решил всё это вывалить на землю. И сыплется, сыплется на меня хлам и тухлятина. Спасибо, Бог. «Эй, Бог! Слышишь меня? Спасибо!» Нет ответа. 29 Вечером смотрю на окно Будды. Примерзаю к скамейке у подъезда, уставившись на жёлтый прямоугольник. Может быть, чуть позже поднимусь к нему, но сейчас мне нравится быть брошенной и бесприютной. Это почти так же мучительно, как расчёсывать заживающую ранку – кровит, но и сладко до мурашек. В плеере «Ночные снайперы»: на одном берегу умирает чёрный стерх, на другом – танцует белый лебедь, а сердце в тисках. Они поют моё одиночество. Дни текут, а Будда не меняется: позволяет дрейфовать рядом, пока сам расслабленно плывёт по течению. Так было всегда, но теперь мне хочется его хорошенько встряхнуть, закричать в лицо, что я существую и он должен с этим считаться! От одной мысли об Эмани внутренности стягиваются в узел. Будда не привязан к ней, но она дышит тем же воздухом и видит его спящим. Иногда мне кажется, что я не сдержусь и выцарапаю ей глаза. И это не ревность, нет, это моё право. Спринга подходит со спины, садится рядом и тоже смотрит на окно. Её лицо под фонарём кажется маской японского актёра – неестественно белое, с чёрными провалами глаз и ярко-красным ртом. Снимаю наушники: — Привет. — Угу. Ты чего здесь? — А ты? – отвечаю вопросом на вопрос. — Да вот… Киваю, будто это что-то объясняет. — Тебя увидела, – нехотя продолжает Спринга. – Думала к Будде зайти, вы же меня искали. Ты и Каша. Скажи Каше, чтобы отстал, ладно? — Почему? — Я теперь с Киксом. Так себе новость, крысёныш Енот уже рассказал. Но в голове не укладывается. — Да ну, он же старый! — Не старый, а взрослый. Нет, старый. Пакостный белобрысый дядька с бесстыжими лапами. Только спорить бесполезно. — И как оно? – спрашиваю. — Неплохо, – безрадостно отзывается Спринга. — И всё-таки, почему ты нас бросила? – обида заползает в голос против моей воли. — Какая разница? — Большая! Я хочу знать, что происходит, неужели непонятно? – прорывает меня. – Это неправильно. Мы ведь просто жили. Совсем недавно лазали на крышу и ничего особенного не делали. А сейчас всё разваливается. Ты, Будда, дома у меня, Фига-дура привязалась. Хотя плевать на неё. Но с нами-то что не так? — Не знаю, – она снова поднимает голову к окну, словно точку ставит. — А Тим Саныч? Он ведь тоже… — Саныч – мразь! – перебивает Спринга. «Мразь» звучит влажно. Будто с высоты бросили здоровенную жабу и она лопнула от удара о бетон. Мы чтим её гибель минутой молчания. Напряжённой, натянутой до предела минутой. Понимаю, что сейчас Спринга встанет и уйдёт. Одно неосторожное слово – и я останусь одна. Опять. — Объясни мне, – это звучит униженно, плаксиво, будто скулёж. — Что тут объяснять? – вздыхает она. Тянет носом, откашливается и улыбается. Жутковатой такой улыбкой, вроде оскала киношного маньяка. – Саныч – гад, долбаный извращенец. А Чепа наверняка знал про папашку своего, а если не знал, то догадывался. Караулил же, следил. Только Саныч его отшил: «Стасик, твоя мама звонила, ей не нравится, что ты у меня целыми днями трёшься. Незачем нам с ней опять ругаться, сделай перерыв». И дверь у него перед носом закрыл. А я тоже… Тим Саныч же! Такой классный, всё понимает, всё знает, не то что остальные! Меня выбрал, отметил, тайна у нас, у-у-у… в общем, поздно я прочухалась, что к чему. У тебя платок есть? Холодно – околеть можно. |