Онлайн книга «Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время»
|
В 1806 году вышла 32-страничная книга «Фланер в салоне у месье Бонома; веселый обзор картин, сборник водевилей» (Le Flaneur au salon au Mr. Bon-homme; examen joyeux des tableaux, mêlê de vaudevilles). Бродяга, который, конечно, существовал и раньше (вспомним одинокие прогулки Руссо, которые были столь же бесцельны, как и приходящие ему при этом в голову своевольные размышления), впервые появляется под именем фланера. По словам анонимного автора, месье Боном известен всему Парижу как путешественник, который, подобно Леопольду Блуму в романе Джеймса Джойса 100 лет спустя, проводит свои дни в блужданиях. Он гуляет, предается праздности, но, в отличие от Бодлера, пока не задумывается о своем образе жизни. Не в силах сидеть дома, он чувствует себя комфортно, лишь когда бродит по улицам. В 10 часов утра он начинает свои прогулки у Лувра, где неторопливо наблюдает за строительными работами, и вскоре после этого, «в четверть первого, понаблюдав, как сносят Луврскую площадь, чтобы открыть улицу, ведущую к Карусели, <…> он спускается по улице Фруа-Манто, не преминув остановиться у некоторых граверов»[109]. Фотографий еще не существует, поэтому он рассматривает гравюры, на которых – предположительно – изображен Париж. Месье Боном – уже гражданин XIX века и по-настоящему принимает то, что видит вокруг себя, только если может увидеть это как картинку. После этого он сидит в кофейне, где не только пьет шоколад, но и – также в качестве хлеба насущного – вкушает свежие газеты. Около полудня он все еще разгуливает по окрестностям: отправляется в сад Тюильри, оттуда идет на Вандомскую площадь, чтобы посмотреть, как там происходит снос, а пополудни возвращается на улицу Сен-Тома-дю-Лувр, которая проходит в непосредственной близости от улицы Дуайен, чтобы пообедать в тамошнем ресторане. Но перед обедом он осматривает все новое в пассаже «Панорамы» (passage des Panoramas): «Он обошел все магазины, осмотрел все новые чепчики, все новые романы, все новые игрушки, все новые романсы, все новые расчески для волос, все новые экипажи, все новые красивые модные вещи и все новые вывески»[110]. Он ничем не отличается от своих потомков XXI века, которые так же глазеют по сторонам, прогуливаясь по современным проспектам, проходящим по местам прежних руин. Именно здесь, в этом районе, Тальбот сделал свой снимок. На протяжении десятилетий этот квартал планировали снести, что и произошло в 1852 году. На снимке Тальбота запечатлено его навсегда исчезнувшее промежуточное состояние. С тех пор в этом месте царит идеальная архитектурная геометрия. На снимке Тальбота вымирание бросается в глаза, но ничуть не пугает. Османовский же Париж, если смотреть на него сквозь этот снимок, далеко не безобиден. В проспектах Османа, который проектировал город с невероятной целеустремленностью, возможно видеть и реакцию на лабиринты Дуайена. Сам Наполеон III тщетно просил барона не настаивать на прямых, как стрела, дорогах. Осман был неумолим. Он называл квартал Дуайен позором Парижа. В этом смысле мы можем рассматривать современный, то есть видимый и сегодня Париж как обратную сторону бывшего когда-то лабиринта. Его проспекты – отпечатки насилия, за которыми – как постыдное подсознание – и сегодня сопровождает нас невидимое прошлое. Гулять по сегодняшним проспектам – все равно что гулять по городу, вывернутому наизнанку. Прохожий не знает, но тело его чувствует, что это оборотная сторона чего-то такого, лицевую сторону чего он ищет уже напрасно. |