Онлайн книга «Воспоминания. О Некрасове, Достоевском, Тургеневе и других»
|
Когда Решетников пообжился в Петербурге, то у него завелось большое знакомство и, понятно, я реже его видела, а затем, поссорившись у меня с одним литератором, он совсем не показывался около года. Я слышала, что он женился, и раз встретила его на улице. Решетников спросил меня: — Небось, сердитесь на меня? — За что? – недоумевая спросила я. — А что так давно не был у вас? — За что же мне сердиться-то? Не были, значит, не хотелось, – заметила я. — Нет, не то, – сказал Решетников, – как-то неловко было мне идти к вам после того, как я так долго не был. — Мы с вами не ссорились, да и я никогда не претендую на тех своих знакомых, кто долго не бывает. — Чай слышали, что я женился? – спросил меня Решетников. — Слышала. — Что же не поздравляете? — С чем поздравлять? Не понимаю. Пусть сам себя поздравляет человек с женитьбой, – ответила я и добавила: – Да вы светским человеком сделались? Решетников засмеялся и воскликнул: — Во, что придумали! Я торопилась домой и простилась с ним, но Решетников удержал меня, сказав: — Дайте сказать вам два слова. Это ничего не значит, если я даже и десять лет не приду к вам, а я вас все-таки буду помнить. На этом слове я рассталась с Решетниковым. Через несколько дней он зашел ко мне, но не застал дома. С тех пор я его не видала. Спустя несколько лет, после его смерти, я узнала, что он, умирая, вспомнил обо мне, и это мне передала его жена, которую я в первый раз увидала, когда она пришла ко мне по одному своему делу[227]. О Салтыкове я пока ограничусь немногими словами. Я видела его еще в мундире лицеиста в начале сороковых годов в доме M. А. Языкова. Он приходил к нему по утрам по праздникам. Юный Салтыков и тогда не отличался веселым выражением лица. Его большие серые глаза сурово смотрели на всех, и он всегда молчал. Помню только раз на лице молчаливого и сумрачного лицеиста улыбку. Он всегда садился не в той комнате, где сидели все гости, а помещался в другой, против дверей, и оттуда внимательно слушал разговоры. Как теперь помню Белинского, расхаживающего по комнате, заложив, по обыкновению, руки в карманы и распекавшего А. С. Комарова, известного всему кружку хвастуна. У Комарова было плаксивое выражение в лице, так что смешно было на него смотреть. Панаев, Языков и еще двое не литераторов, но постоянных членов кружка, слушали его распеканье. Я сидела против двери, и мне было видно лицеиста. — Господи, зачем я вру! – патетично воскликнул Комаров. — Мамка вас в детстве зашибла! – заметил ему Белинский. При этих словах на лице у лицеиста изобразилась улыбка. — Чудеса, сегодня ваш мрачный лицеист улыбнулся, – сказала я Языкову. — Я знаю, – отвечал Языков, – что он ходит ко мне, чтобы посмотреть на литераторов. Он сам стихи пишет, и их напечатали в «Библиотеке для чтения». Кто знает! Может, и будет со временем известным поэтом. Потом я слышала от Языкова, что Салтыков окончил курс в лицее и продолжал писать стихи. Затем я не видела Салтыкова до 1847 или 1848 года. Однажды я шла с Панаевым по Невскому, и мы встретили графа Канкрина, который был хорошо знаком с Панаевым. С Канкриным шел какой-то статский. Оба раскланялись с Панаевым. — Кажется, это тот сумрачный лицеист, который бывал у Языкова? – спросила я Панаева. |