Онлайн книга «Воспоминания. О Некрасове, Достоевском, Тургеневе и других»
|
Так как Писемский говорил это после ужина, то его словам о Тургеневе не придали никакого значения и посмеялись. Когда затем рассказ Писемского был сообщен в виде шутки Тургеневу, последний ужасно взбесился. — Да этот оболтус еще враль, хвастунишка! Нет, я отобью у него охоту выставлять меня своим другом! Тургенева успокаивали, но он в волнении шагал по комнате и продолжал говорить: — Только мне такое несчастье выпадает: все лезут ко мне в дружбу. Этот оболтус вздумал чуть не каждое утро являться ко мне; не знаешь, как его спровадить от себя, до такой степени он надоедает своей грубой руготней; нет человека из нашего кружка, которого бы он не выругал площадным образом. Это, господа, литературный Собакевич[126]. Тургенев находил, что произведения Писемского так же топорны, как и он сам. — Заметьте, – горячился он, – что все его героини выражают благородство своей души пощечинами; меня удивляет, как его героини еще не ругаются площадными словами в поэтических сценах со своими возлюбленными. К чему он берется описывать порядочных женщин и общество, о котором не имеет никакого понятия? Когда вышел первый номер «Современника», то Белинский смотрел на книжку с таким умилением, с каким смотрит отец на своего первенца, только что появившегося на свет. По случаю выхода «Современника» был дан обед в редакции, и с тех пор установился обычай, продолжавшийся много лет, – делать обеды сотрудникам каждый месяц. По тесноте квартиры не было возможности скрыть что-либо, происходившее в редакции «Современника». Любители-вестовщики передавали в редакцию «Отечественных записок», какие статьи заготовляются на будущий номер и что говорится при этом, а затем, прибегая из редакции «Отечественных записок», передавали, что там говорилось о «Современнике» и его издателях, конечно, с разными прибавлениями; все это делалось под видом живого участия. Белинский сердился, что у Панаева бывает так много гостей. — Придешь поговорить о деле, а у вас непротолченая труба народу! Для меня, как хозяйки дома, было много хлопот. Я должна была принимать гостей, выслушивать всевозможные сплетни, заботиться об обедах, об ужинах и при этом по возможности экономить. Не помню, в каком месяце, феврале или марте[127], приехал в Петербург Герцен и остановился у нас. Я удивлялась, как Герцен мог обходиться без сна, потому что выпадали дни, когда он положительно не ложился в постель. Бывало, гости засидятся до двух, трех часов ночи, а он вдруг вздумает идти освежиться на воздух, возвращается часов в восемь утра и начинает стучаться ко мне в дверь, стыдя, что я так долго сплю, что уже пора пить чай. Когда я выходила, он пресерьезно говорил: — Знаете ли, самая здоровая вещь – вставать рано утром; посмотрите, какой у меня свежий цвет лица, а все оттого, что я рано встаю. Когда между Белинским и Герценом завязывался спор, то все присутствующие внимательно их слушали. Герцен, по живости своей натуры, не мог долго усидеть на одном месте и разговаривал всегда стоя. Если Белинский сильно горячился и закашливался, Герцен говорил какую-нибудь остроту, которая смешила Белинского и других, и спор делался хладнокровнее. Как-то раз, по уходе Белинского, Герцен заметил: — Господа, а ведь у Белинского кашель-то скверный. |