Онлайн книга «Необычайные истории из жизни людей и бесов»
|
Я закрываю глаза, обращаюсь к Господу, дышу тяжело, задыхаясь: — Забери меня, забери. И вдруг всё исчезает: и шум льющейся воды, и жуткие слова сына. А потом – щелчок, и в моей голове вновь звучит старый патефон. «Дремлют плакучие ивы, низко cклонясь над ручьём, струйки бегут шаловливо, шепчут во мраке ночном». Я улыбаюсь. «Шепчут, всё шепчут во мраке ночном». Неужели это конец? — Сдохни, сдохни, сдохни… Шепчут мне плакучие ивы. «Думы о прошлом далёком мне навевают они, сердцем больным одиноким рвусь я в те светлые дни». Свет заливает всё вокруг, проникает в меня и наполняет всю, словно сосуд чистой водой. Мне не страшно, как раньше, когда я представляла себе смерть, засыпая и думая, что больше не проснусь. Нет, наоборот – меня переполняет тихая радость приближающегося умиротворения. — Спасибо, Господи… Скоро мы встретится, супруг мой ненаглядный!.. «Рвусь я, всё рвусь я в те светлые дни». — Дорогой мой, родной человек!.. «Где ж ты, голубка родная? Помнишь ли ты обо мне? Так же, как я, изнывая, плачешь в ночной тишине?». Я задыхаюсь от восторга и делаю последний вдох, думая, что он действительно последний, а за ним уже ничего не будет: ни боли, ни унижений, ни страха – всему этому нет места в мире праха… Прах к праху… Голос Надежды Обуховой становится всё менее различимым, слов уже не разобрать, как и музыки, – всё это сливается в одно монотонное журчание… …и я с ужасом осознаю, что это шумит вода, стекающая по моему жалкому сморщенному телу, что значит лишь одно – мой ад продолжается. — Мам? Я открываю глаза, некоторое время не верю, что это – не конец, пытаясь уловить дух ускользающей, словно сон, смерти. — Мам, ты меня слышишь? Сын робко трогает меня за локоть: ванная комната приобретает осязаемые границы, сквозь пелену, окутавшую мой разум, постепенно угадываются очертания предметов. Добро пожаловать в мир живых. Я поднимаю голову и смотрю на него: моя кровь, моя плоть… Сын повторно исполняет роль носильщика: вытаскивает меня из воды, вытирает огромным полотенцем, помогает одеться и отводит обратно в комнату. — Если что понадобится, кричи, хорошо? Я пока ещё дома. Слова брошены мне в лицо равнодушной скороговоркой. Он не дожидается ответа и стремительно с нескрываемым облегчением уходит, плотно затворяя за собой дверь. Я снова одна. Туман за окном рассеялся. Я гляжу вниз сквозь грязные стёкла: всё то же самое – люди снуют туда-сюда, словно заводные. Знакомые силуэты, в которых по каким-то неразличимым чертам я угадываю соседей: кого-то я знаю годы, кого-то – уже десятилетия, практически – всю жизнь. Сколько же с ними связано воспоминаний! Но есть и совершенно незнакомые мне фигуры, такие же размытые, как и все остальные, но – абсолютно пустые. Уставшему взгляду не за что ухватиться, чтобы идентифицировать их. — Новые люди пришли. Я шепчу беззвучно, одними губами, говоря куда-то в пустоту, простирающуюся за окном в самое небо. Я прислушиваюсь. — Мам, до вечера! Дверь хлопает. Они уходят. Невестка и внук даже не сочли нужным зайти ко мне сегодня. Ничего страшного… Я быстро задёргиваю тяжёлые бесцветные шторы, не желая больше смотреть на этот мир, на этих людей, – как же они все надоели за эти годы, за десятилетия, за всю жизнь; а новые – мне всё равно их не понять. Так зачем же?… Так доколе?… Я начинаю крутить ручку патефона, ставлю, тяжело справляясь с дрожью в руках, иглу на исходную позицию, жду… Песня начинается… Я замираю, слушаю… «Где ж ты, голубка родная? Помнишь ли ты обо мне? Так же, как я, изнывая, плачешь в ночной тишине? Плачешь, рыдаешь в ночной тишине…» Я откидываюсь на спинку кресла-качалки, расплываюсь в умиротворённой улыбке. Музыка и голос Надежды Обуховой действуют на меня успокаивающе, смывая все недавние мучения и переживания – кормление, клизму, душ и мысли о сыне, о родне. Мне даже удаётся не думать о моём любимом… Начинается ещё один день, и всё пойдёт в привычном ключе: я буду плакать и смеяться, надоедая Господу своими глупостями. Сквозь шторы вползает в комнату свет. Искрясь, в нём легко танцует встревоженная пыль. |