Онлайн книга «Ледяной отец подруги»
|
Он ошибался. Он видел меня в «Неоне» — это было очевидно, — и сделал тот самый вывод, который делают мужчины, когда видят молодую девушку в короткой юбке в ночном клубе. Вывод, который был неправильным, оскорбительным и пугающим. Вывод, который превращал меня из человека в вещь, из девушки в товар, из Ярославы Морозовой в «такую». — Я официантка, — сказала я, пытаясь вырвать руку, дёргая локтем, упираясь ногами в лёд, но его хватка была железной, и мои усилия были смехотворны, как попытки муравья сдвинуть камень. — Я просто официантка. Отпустите меня. Пожалуйста. — Официантка, — передразнил четвёртый, молчавший до сих пор. Его голос был другим — спокойным, холодным, с ноткой скуки, с той ледяной отстранённостью, которая пугала больше, чем пьяный хохот остальных. — Какая разница. Официантка, певица, стриптизёрша — неважно. Поехали, не ломайся. Не порти вечер. И тогда всё произошло слишком быстро. Как в кошмаре, где ты бежишь, но ноги не двигаются, кричишь, но голос не выходит, тянешь руки, но они проходят сквозь стены. Один схватил меня за талию — грубо, бесцеремонно, его рука смяла куртку и впилась в бок. Другой — за свободную руку, выкручивая её за спину с такой силой, что в плече хрустнуло. Я закричала — громко, отчаянно, надрывно, — но звук утонул в пустой улице, как камень в болоте. Ни одного прохожего. Ни одного окна с горящим светом. Ни одной машины на горизонте. Город был мёртв, и я была одна в его мёртвом теле, и мой крик не значил ничего. Меня подняли в воздух. Буквально — оторвали от земли, как куклу, как мешок, как вещь, не имеющую веса и воли. Мои ноги болтались в пустоте, кеды слетели с одной ноги и упали в снег, и я даже не заметила этого, потому что весь мир сузился до одной точки — до чёрной двери джипа, которая распахнулась передо мной, как пасть хищника. Меня швырнули на заднее сиденье. Удар пришёлся на спину, на лопатки, на затылок. Кожа скрипнула под моим телом — холодная, скользкая, пахнущая дорогим кондиционером и чужим табаком. Голова стукнулась о подголовник, в глазах вспыхнули звёзды, и на секунду я потеряла ориентацию — где верх, где низ, где я, где не я. Дверь захлопнулась. Громко, окончательно, как крышка гроба. Замки щёлкнули — один, второй, третий, — и этот звук, сухой, механический, безжалостный, эхом отозвался в моей груди, разрывая последнюю ниточку надежды. Я забилась в угол сиденья. Подтянула колени к груди, обхватила их руками, вжала подбородок в колени и сжалась в комок — маленький, дрожащий, беспомощный. Сердце молотило так, что, казалось, рёбра треснут, что оно вырвется из груди и убежит без меня, оставив моё тело здесь, в этой кожаной ловушке. В горле стоял крик — огромный, первобытный, — но я не могла его выпустить. Воздух застрял в лёгких, как камень, как лёд, как ком земли, и я задыхалась, глотая его маленькими, судорожными порциями, и каждый вдох был как нож. Слёзы хлынули — горячие, обильные, слепые. Я не видела ничего, кроме размытых пятен света за тонированным стеклом, и эти пятна плыли, кружились, сливались в одно мутное пятно, и я думала: «Мама. Мама, прости. Мама, я не смогла. Мама, я…» Дверь с другой стороны открылась. В салон ворвался морозный воздух, запах коньяка и сигар, и на сиденье рядом со мной опустилось тяжёлое, массивное тело. Кожа прогнулась под его весом, и я откатилась ещё дальше в угол, вжимаясь в дверь, в стекло, в холод, в ничто. |