Онлайн книга «Ледяной отец подруги»
|
Она спала. Свернувшись калачиком, сжав кулаки, с мокрыми от слёз щеками, — но спала. Тихо, ровно, без криков и кошмаров, как будто её тело наконец сдалось и провалилось в беспамятство. Я дала ей валерьянку — две таблетки, растворённые в воде, влив их ей в рот, пока она ворочалась во сне, — укрыла пледом, поправила подушку и села на свою кровать. Руки дрожали. Ноги подкашивались. Сердце колотилось так, что казалось, оно вот-вот выскочит из груди и убежит. Блузка прилипла к телу, мокрая от пота и слёз, и я не могла её снять, потому что пальцы не слушались. Я была жива. Я была в безопасности. Я была дома — в этой крошечной, убогой, пахнущей хлоркой комнате, которая сейчас казалась мне самым прекрасным местом на земле. Но я не могла выбросить из головы тёмные глаза мужчины по имени Стас. Его голос, произносящий моё имя. Его руку, сжимающуюся и разжимающуюся на подлокотнике. Его «прости», прозвучавшее так, будто он просил прощения не за эту ночь, а за всю свою жизнь. Я закрыла глаза и увидела его лицо. Открыла — и увидела Эрику, мирно спящую под пледом цвета пыльной розы. Закрыла — и снова он. Тёмные глаза. Седые виски. Горькая складка у губ. «Это был сон, — сказала я себе. — Кошмар. Завтра я проснусь, и всё будет как прежде. Лекции, библиотека, «Неон», общага. Никаких джипов, никаких Стасов, никаких бархатных голосов в три часа ночи». Я не знала тогда, что это не сон. Что завтра не будет «как прежде». Что через три месяца я увижу эти тёмные глаза снова — в хрустальном зале, под светом люстр, рядом с моей лучшей подругой, — и мой мир расколется надвое. А пока я просто сидела на кровати, прижимая к груди мокрый пакет из аптеки, и слушала, как за окном воет вьюга, унося прочь следы шин на обледенелом асфальте. Следы, которые, как я потом узнаю, вели не к даче на Минском шоссе, а к началу самой невероятной, самой безумной, самой обжигающей истории моей жизни. Глава 10. Утро после Ярослава Я не спала до утра. Не могла. Тело было слишком напугано, слишком взбудоражено, слишком переполнено адреналином, который хлестал по венам, как кипяток, не давая мышцам расслабиться, а мозгу — отключиться. Каждая часть моего существа было натянуто, как струна, и стоило мне закрыть глаза, как перед ними вспыхивала одна и та же картина: чёрный джип, захлопывающаяся дверь, щелчок замков, и я — забившаяся в угол, с коленями, прижатыми к груди, с криком, застрявшим в горле, как кость. Я сидела на подоконнике, закутавшись в одеяло с головой, как индийская женщина в сари, и смотрела, как город за окном медленно, неохотно, с похмельным скрипом просыпается. Небо было серым, как грязный бинт, — ни звёзд, ни луны, только мутная, бесформенная пелена, сквозь которую не мог пробиться даже рассвет. Фонари ещё горели — жёлтые, тусклые, мигающие, как свечи на ветру, — и их свет ложился на снег грязно-оранжевыми пятнами, в которых таяли следы ночных машин. Потом, где-то около пяти, небо начало розоветь. Тонко, едва заметно, как румянец на щеках больного ребёнка. Розовый перешёл в лиловый, лиловый — в бледно-золотистый, и первые лучи солнца ударили в стёкла многоэтажек на горизонте, зажгли их огнём, превратили в колонны расплавленного золота. Город ожил. Зажужжали провода, загрохотали первые трамваи — далёкие, сонные, звенящие на поворотах, как пьяные цыгане. Дворники вышли на тротуары и заскребли лёд лопатами — ритмично, монотонно, шшш-шшш-шшш, — и этот звук был таким обыденным, таким домашним, что у меня защипало в носу. |