Онлайн книга «Ледяной отец подруги»
|
Эрика вернулась, хлопнув дверью туалета так, что метрдотель поморщился. — Ну что, десерт? — Заявила она, плюхаясь на стул и пододвигая к себе меню. — Я хочу тирамису. И кофе. И чтобы папа перестал смотреть на мою подругу так, будто она — его следующий бизнес-проект. Пап, это неприлично. Стас не моргнул. Не отвёл глаз. Только чуть усмехнулся — уголком рта, едва заметно, — и сказал: — Прости, дорогая. Задумался. Но я знала. Я видела. Он не задумался. Он рассматривал. Изучал. Запоминал. Как человек, который нашёл то, что искал, и теперь не может поверить своему счастью. Момент оборвался. Эрика начала рассказывать про тирамису, про то, что в Италии он совсем другой, про то, что она была в Милане прошлым летом и ела тирамису в каком-то ресторанчике на набережной, и это было «просто космос, пап, ты не понимаешь». Стас кивал, пил кофе, задавал вопросы, был безупречным отцом — или безупречной копией безупречного отца, что, впрочем, было одно и то же. Но искра осталась. Она тлела в моей груди — маленькая, горячая, упрямая, — и я чувствовала её каждым ударом сердца, каждым вдохом, каждым взглядом, который я бросала на него украдкой, когда Эрика отворачивалась. Она была там, когда мы выходили из ресторана, и он придержал мне дверь — и его пальцы коснулись моей спины, легко, мимолётно, на долю секунды, — и от этого прикосновения меня обдало жаром, как от открытого пламени. Она была там, когда он сказал на прощание: «Рад был познакомиться, Ярослава. Надеюсь, не в последний раз», — и в его голосе было обещание, от которого у меня закружилась голова. И я знала — с ужасом и восторгом, с тем самым головокружительным, тошнотворным, прекрасным чувством, которое бывает, когда ты понимаешь, что твоя жизнь только что изменилась навсегда, — что эта искра не погаснет. Что она разгорится. Что она сожжёт нас обоих. Глава 15. Борьба Ярослава Апрель. Город расцвёл — внезапно, яростно, без предупреждения, как человек, который долго терпел и вдруг сорвался. Ещё вчера улицы были серыми, мокрыми, засыпанными грязной кашей из снега и реагентов, а сегодня — сегодня всё взорвалось цветом и запахом, и Москва превратилась в оранжерею, в сад, в глянцевую открытку, от которой слепило глаза. Каштаны выбросили свечи соцветий — белые, розовые, похожие на маленькие люстры, зажжённые кем-то невидимым среди тёмной листвы. Сирень — о, сирень! — Разлилась по дворам и переулкам густыми, пьяными, сиреневыми облаками, и воздух стал таким сладким, таким дурманящим, что у меня кружилась голова, когда я шла утром на лекции. Тополиный пух кружил в воздухе, как снег наоборот — тёплый, невесомый, липнущий к ресницам, к губам, к влажной коже, — и я ловила его ладонями, и он таял, и я думала, что вся моя жизнь сейчас похожа на этот пух: красивая, невесомая, абсолютно неуправляемая и летящая чёрт знает куда. Я ходила по улицам и чувствовала себя героиней романа — того самого, дешёвого, в мягкой обложке, который я читала в поезде по дороге в Москву, уткнувшись носом в страницу и глотая слёзы над судьбой какой-то бедной гувернантки, влюбившейся в хозяина замка. Тогда я думала: ну и бред. В жизни так не бывает. В жизни — сессия, стипендия, подработка в клубе, общежитие с тараканами и соседкой, которая храпит. В жизни нет замков, нет хозяев, нет роковой любви, от которой горят страницы. |