Книга Белое дело в России. 1920–1922 гг., страница 108 – Василий Цветков

Вынужденность «смены тактики» приводила к переменам в отношении белого командования к формам «сопротивления» советской власти. Помимо боевых действий на фронте, которые велись уже «народными», а не «классовыми» армиями, большее внимание уделялось поддержке антибольшевистских восстаний, менялось отношение к повстанческому движению в Новороссии (движение Н. Махно), горским повстанцам, карельским «сепаратистам». Позднее белые правительства пытались не просто установить с ними боевое взаимодействие, но и старались (правда, во многом декларативно) гарантировать выполнение их требований (аграрных, национальных). Однако, как показали последующие события, данные расчеты (принципиально точные в плане организации сопротивления) не оправдались. Повстанческое движение не смогло сосредоточиться вокруг окраинных центров Белого движения. Попытки опереться на «общественность» запоздали. В отечественной историографии существует мнение, что смена политического курса в Белом движении наступила только после отступления белых армий в Крым и на Дальний Восток по инициативе Врангеля, Семенова, Дитерихса. Однако начало этой корректировки было заложено на рубеже 1919–1920 гг., именно этот короткий период – существенное звено в эволюции Белого дела в России.

После неудач военных походов 1919 – начала 1920 г., ориентированных на занятие центров Советской России – Москвы и Петрограда, белые режимы были вынуждены сосредоточиться на окраинах бывшей Российской Империи. Это привело к заметным переменам в тактике проводившейся «борьбы с большевизмом». В новых условиях невозможно было планировать широкомасштабные наступательные операции, а приходилось ограничиваться удержанием оставшихся территорий. Однако перемены в тактике не означали перемен в стратегии. По-прежнему всеми белыми режимами декларировалась вооруженная борьба с советской властью, приостановление активных военных действий между белыми армиями и советскими войсками (в Крыму в марте – мае 1920 г., в Забайкалье в январе – апреле 1920 г., в Приморье в июне – ноябре 1921 г. и в апреле – сентябре 1922 г.) рассматривалось как временное. С другой стороны, не менее важной представлялась вероятность «падения советской власти» под действием «внутренних» факторов, прежде всего из-за нарастания антисоветского повстанческого движения крестьян и казачества. В повстанчестве, независимо от лозунгов последнего, все белые правительства надеялись иметь потенциального союзника, с помощью которого можно было пополнять ряды своих армий и получать ту необходимую «народную поддержку», которой не хватало в предшествующие периоды. Появилась также надежда на «эволюцию советского режима» в сторону «демократизации», «здоровой, национальной государственности». Правда, в 1920–1922 гг. она была еще весьма неопределенной и стала доминирующей позднее, уже в эмиграции. Но даже в начале 1920 г. некоторые авторитетные деятели белого лагеря высказывали мнение о возможности «переворота», который осуществит «победоносная Красная армия». В этот момент как раз и будут востребованы сохранившиеся на окраинах центры белой власти, которые введут стихийное народное сопротивление в «организованное русло». Показательно, что военно-политическое руководство Кубанского края весной 1920 г. соглашалось не только на переговоры с представителями советского руководства, но и намеревалось заключить договоренности, допускающие возможность сохранения «кубанской автономии». То же самое можно отметить и в отношении белого Забайкалья, где летом 1920 г. достаточно сильны были настроения «замирения с советской властью».