Онлайн книга «Белое дело в России. 1920–1922 гг.»
|
Более того, Врангеля не без оснований подозревали в излишнем стремлении к «бонапартизму», к признанию неизбежности максимально длительного периода подготовки к введению монархии (если таковая вообще будет восстановлена). По свидетельствам члена Правительства Юга России Н. В. Савича, во время одного из частных заседаний, на котором участвовали начальник штаба Главкома генерал-лейтенант П. Н. Шатилов, глава Правительства А. В. Кривошеин, министр иностранных дел П. Б. Струве и министр финансов М. В. Бернацкий, «обсуждалась линия внутренней политики». Бернацкий «говорил об ориентировке налево и призвании демократических элементов к власти. На это ему возражали одни, поддерживали другие (Струве). Но в пылу спора Бернацкий бросил фразу о неизбежности восстановления монархии, о ненависти демократии к Романовым, о желательности новой династии и намекнул, что ее основать может Врангель». Савич отметил, что «удар попал в цель. Как электрический разряд потряс в этот момент генерала, который не мог скрыть впечатления. Не знаю, думал ли он об этом раньше, но, видимо, услышал это впервые… Кривошеин потом рассказывал мне, что, когда у них был Бурцев, последний говорил Врангелю: «…идите прямо в Наполеоны». Недаром он Врангелю потом, уже в изгнании, на «Лукулле» (флагманская яхта генерала. – В.Ц.), говорил о роли Кромвеля. Так наши демократы – с республикой на устах и с городовым в сердце – развращали генералов». Правда, по свидетельствам того же Савича, уже в 1921 г. Врангель отказался от «бонапартистских иллюзий» («мечта о бонапартизме есть конченое дело, она погребена на Перекопе»). Тем не менее вполне правомерно считать, что в фигуре Врангеля в наибольшей степени был воплощен именно принцип «бонапартистской модели» восстановления монархии, «демократической» диктатуры, при которой передача Престола династии Романовых могла затянуться[272]. Что касается идеи будущей Конституанты – Учредительного, Национального Собрания (или Земского Собора), то ее значение как всероссийского органа власти по-прежнему подчеркивалось в программных заявлениях Белого движения, однако суть ее все более отличалась от первоначального учредительно-санкционирующего характера. Ввиду уже начатых белыми правительствами реформ (земельной в 1920 г., политической в 1922 г.), в ее работе становилось бы все меньше учредительного (то есть принятия законов «с нуля») и все больше санкционирующего предназначения, когда законодательные акты, уже принятые прежде белыми правительствами, получали бы одобрение Собрания. Как писал в одном из своим писем Маклакову Бахметев, «я всегда понимал роль подобного Собрания, как закрепление и придание окончательной легальности известной совокупности отношений, которые создались в процессе жизни и получили оценку времени и практическую пробу. Надо бросить теоретические размышления и тонкие юридические построения, к которым так склонны наши схоластики, и смотреть на вещи просто и прямо. Россия разрушена; ничего нет; надо практически строить, и строить как можно скорее»[273]. При всем двойственном отношении среди военно-политического руководства Белого движения к «общественному влиянию», к представительной власти игнорировать роль этих факторов в 1920–1922 гг. было уже невозможно. Главным становился уже вопрос не о том, быть или не быть представительным структурам, но об их составе и компетенции. Считалось, что состав будет определяться избирательным законом, в котором усилится представительство «несоциалистической», цензовой общественности. На этом принципе предполагалось построить деятельность собраний и в белом Крыму, и в Приморье. Но опора на «несоциалистическую общественность» не исключала участия «социалистических элементов» – в том случае, если они стояли на антибольшевистских позициях. В этом отношении снова, как и в 1917–1918 гг., возникла предпосылка создания единого «антибольшевистского фронта», но при центральном участии в нем военно-политического руководства Белого движения, требовалась политическая программа, объединяющая всех участников антибольшевистского фронта. |