Книга Белое дело в России. 1920–1922 гг., страница 513 – Василий Цветков

Но ценности монархизма в 1919–1920 гг. были востребованы, прежде всего в плане создания развернутой идеологии будущей Российской Государственности, а не временного политического акта, конъюнктурно необходимого для решения одномоментных проблем в тылу или на фронте. Утверждение монархии Соборным, Земским решением, с благословения Православной Церкви могла заменить собой правовую, легитимистскую казуистику, направленную не столько на восстановление монархии как формы государственного бытия, сколько на выяснение прав на Престол у того или иного лица. Могла ли стать подобная власть достаточно прочной?

Важно и то, что монархическая идеология в 1917–1922 гг. все более и более развивалась от политико-правового объяснения происходящих в России событий, от выработки неких правоустанавливающих моделей будущего государственного устройства (это отличало деятельность Национального Центра, кадетской партии, провозглашавших целью Белого дела «восстановление нарушенного правопорядка»), к духовно-нравственному, религиозному осмыслению «нового Смутного времени», духовному «противостоянию большевизму». В этом отношении позиции многих монархических структур были близки мнениям и оценкам деятелей Русской Православной Церкви. Новое время порождало новые общественные, государственные формы бытия, осмысление которых должно было стать насущной задачей общественно-политической жизни. Примечательна оценка происходящего протоиереем Сергием Булгаковым в письме художнику М. В. Нестерову (11 декабря 1922 г.): «Святая Русь все глубже уходит в Светлоозеро, а бессерменское все наглеет… Дело идет не к реставрации прошлого, которая невозможна, да в сущности и нежелательна, но в действительном обновлении, хотя и связанном с прошлым». Эта преемственность в эволюции – еще одна неизменная черта монархической идеологии, проявлявшаяся в последующие десятилетия ХХ века^[784].

Интересную оценку перемен в общественных настроениях после неудач Белого дела в 1919–1920 гг. дает известный омский журналист и писатель Вс. Иванов, в 1921 г. отметив, что большинство населения России уже «переболело» политическими предпочтениями периода 17-го года и от симпатий к определенным «правым» или «левым» партийно-политическим идеям перешло к «подлинному национализму», основанному на «идее народной солидарности». Его основой становятся принципы «личной свободы», «независимости от гнета «коммунии» и «право собственности» («личная безопасность, неприкосновенность жилища и спокойствие за честь жен, сестер, дочерей», по Н. Маккиавелли). Поскольку существовавшие формы «красной» и «белой» власти не могли удовлетворить подобные запросы, то происходил стихийный переход к общественной самоорганизации, лучше всего воплощавшейся в т. н. атаманстве, при котором «люди сами начинают строить свое государство, свой порядок». «Чуть ли не на почве «общественного договора» образуются маленькие ячейки, все свойство которых – в их непроницаемости. Они не хотят никакого постороннего вмешательства и будут так же драться с Колчаком, как и с Лениным». Эти «ячейки» выдвигают из своей среды лидеров («атаманов»), которые «подбирают под себя годные к борьбе и строительству силы».

И процесс этот протекает одинаково и у «Махно, Калашникова, Буденного», и у «Семенова, Унгерна, Калмыкова, Казагарнди, Перхурова и др.». «Тот, кто сумеет цементировать вокруг себя определенную массу людей – тот и атаман. Как рыцарские замки, по всей России высятся теперь эти уделы атаманов, и центральная власть уже теперь должна лавировать между их силой и их претензией… Катастрофа неотвратима, но в бурях ее зреет сам народ, и никакого юридического факультета не нужно будет ему, чтобы установить этот порядок».