Книга Белое дело в России. 1920–1922 гг., страница 714 – Василий Цветков

Говоря о хлебе, он подчеркнул, что хлеб «одинаково необходим для всех – и бедного, и богатого, для левого и правого». Касаясь внешней политики, Иванов полагал, что большевизм «открыл блестящие возможности для европейской дипломатии проводить политику свободных рук, построенную на ослаблении и расчленении России». Он заверял, что со стороны других держав «не будет проявлено альтруистических чувств, а будет лишь «национальный эгоизм» – неумирающий принцип международной политики всех народов».

«Наше отношение к Советской России и ДВР, – а никакого различия между той и другой мы не устанавливаем, – можно характеризовать так: мы эти образования не признаем… и будем вести с ними непримиримую борьбу». В отношении Японии он полагал, что «простой национальный расчет подсказывает японскому правительству сохранить Приморье, как национальный буфер между Советской Россией и Японией, вполне лояльный и дружелюбный к последней»^[1105].

Заметным этапом в истории приморской государственности стало возобновление боевых действий, связанное с т. н. Хабаровским походом. Как известно, для российского Белого движения «борьба с большевизмом» являлась принципиально важным положением, базовой программной позицией. Для белого Приморья в 1921 г. этот тезис также имел свое значение, хотя подобное противостояние из области сугубо военной переносилось в сферу политическую, как противостояние «демократической» и «антидемократической» систем. Но и возобновление военных действий отнюдь не исключалось, а предполагалось лишь в случае более выгодной для Приморья военной, внешнеполитической и, особенно, экономической ситуации. О создании стабильного «тыла», как первичного условия для проведения боевых операций, говорилось, в частности, в воззвании Комитета Спасения Русского Дальнего Востока к солдатам и офицерам Дальневосточной армии в июле 1921 г. (см. приложение № 15.): «Временное же Приамурское Правительство тоже будет вести борьбу с большевиками, но постепенно, шаг за шагом закрепляя за собой занятую территорию, без всяких реквизиций и грабежей, ибо Правительство мыслит наступление только тогда, когда укрепит свое финансовое положение на занятой уже территории. Кто быстро летит вперед, не считаясь с финансовым положением, тот так же быстро вылетает обратно, не выдерживая Народного гнева, вызванного беззаконием и местью»^[1106].

Такая же «финансовая» мотивация невозможности возобновления вооруженной борьбы постоянно подчеркивалась на страницах дальневосточной белой прессы, особенно летом – осенью 1921 г. Предполагая возможность «военных действий с Читой» (то есть с ДВР), в передовице «Дальневосточной жизни» резонно отмечалось, что, «хотя Чита влачит довольно жалкое существование, но за ее спиной стоит Москва, которая всегда может в особо трудную минуту выручить «дружественный ей» буфер. Примеры этого уже были. У нас же нет таких «друзей». Мы должны полагаться только на собственные силы. Поэтому… мы не должны быть «гордыми» и, сохраняя свое демократическое лицо, постараться наладить необходимый товарообмен с Западом. И уж, конечно, ни в коем случае не бряцать оружием. Это развлечение может позволить себе только сильная и богатая страна, и то часто бывает наказана за свой излишний воинственный пыл. Мирное изживание большевизма, мирное строительство жизни – вот к чему призывало Приамурское правительство, в противоположность «активистам-семеновцам». Мы всецело поддерживаем эту точку зрения Правительства.