
Онлайн книга «Интербригада»
Троеглазовские рассуждения я находил логичными. Они вполне укладывались если не в теорию, то в практику вождей мирового коммунистического движения. Но с коммунистами у Лени не срослось. Он, как и автор идеи перманентной революции Парвус, мечтал разбогатеть. Но если Парвус перманентно богател, то Троеглазов перманентно впадал в нищету. Коммунисты его прогнали. За бытовое разложение и неотроцкизм. Леня продолжал считать себя коммунистом в душе и бизнесменом на деле. – Богатеть нужно сразу, – говорил Леня. – Сразу и по-крупному. Как Елена Батурина. Взял двести миллионов баксов, накупил цементных заводов, потом продал за восемьсот. Хуяк – и шестьсот лямов в кармане. – В чем проблема? – спрашивал я. – Наскрёб сто двадцать рублей. Купил пол-литра. После одиннадцати продал за сто пятьдесят. Хуяк – и три червонца как с куста. Для верности Леня покупал литр и к одиннадцати ужирался в стельку. Пока что самым успешным коммерческим проектом Троеглазова было устройство в «Питпродукт». Его нарядили человеком-бутербродом и отправили на Невский. Я сочинил ему кричалку: Пит! Пит! Пит!
Жри, буржуй, и будешь сыт.
Рифмы на слово продукт я не придумал, но кричалка Лене понравилась. Правда, дело не заладилось. Сначала Леня возомнил себя буржуем, обожрался халявной колбасой и полдня провел на горшке в ближайшей «Идеальной чашке». Потом он свернул с Невского и подрался с коллегой-гамбургером. Обоих уволили к чертовой матери. Неудачник – это судьба. Британский ученый Ричард Уайзмен провел эксперимент. Он роздал подопытным газеты и попросил посчитать в них фотографии. В эксперименте участвовали люди двух типов: считавшие себя везунчиками и считавшие себя законченными неудачниками. Неудачники долго считали и в итоге все равно ошибались. А везунчики выполнили задание за несколько секунд. Потому что на первой полосе газеты было помещено небольшое объявление: «Прекратите считать, в этом выпуске 43 фотографии». Ричард Уайзмен отпустил везунчиков и дал неудачникам еще один шанс. На этот раз в середине газеты красовалось довольно крупное объявление: «Прекратите считать. Скажите, что вы увидели это сообщение, и получите 250 фунтов». За деньгами не подошел ни один. Троеглазов не заметил бы объявления, занимай оно хоть всю первую полосу. Иногда мне казалось, что я тоже не заметил бы. – Ты не смотрел замечательную программу с философом Гугиным? – спросил меня Леня. – Я не смотрю телевизор. Троеглазов оскорбился: – Типичное мелкобуржуазное эстетство. – Я не эстет. Как говорил Швейку повар-оккультист, все эстеты – гомосексуалисты, это вытекает из самой сущности эстетизма. А я не гомосексуалист. Жора знает. – Проехали, – сказал Жора. – Поехали, – сказал я и выпил. – И чем тебя поразил философ Гугин? – Он рассуждал о детях. Я считаю, что дети – очень важная тема, – с вызовом произнес Леня. – Это наше будущее. Вот, скажем, сын у меня пристрастился говорить блин. Отучаем– отучаем – без толку. Может, пройдет? – Конечно, – говорю, – скоро будет говорить бля. – Скорей бы, – сказал Леня. – Но Гугин говорил о детях в разрезе духовности. Доказывал, что они рождаются в результате соития Святаго Духа с евразийской идеей. – Могу себе представить. Троеглазова слегка переклинило: – Никогда не прощу таким как ты развала Союза. – Леня, я к этому блудняку решительно не деепричастен. – Где ты был, когда разваливали страну? – На лекции. Или в кабаке. Не исключено, что с бабой. – А почему не на баррикадах? – Их вроде не было. Да и чего мне там делать? – Я зевнул. – Честно говоря, плевать я хотел на твой Союз. – Как можно так говорить! – забасил Троеглазов. Сговорились они все, что ли? Не иначе. – У моего отца, между прочим, есть медаль, – заявил Леня. – «Изобретатель СССР». – Он чего, – говорю, – СССР изобрел? – А ты в армии служил? – завопил Леня, опрокинул рюмку и вслед за этим опрокинулся сам. – Нет, – говорю, – не довелось. – Только армия может сделать из сопляка настоящего мужчину, – прокричал Троеглазов откуда-то из-под стола. – Знаю. Мне говорил об этом на сборах старший лейтенант Шиман, когда вопреки субординации огреб трендюлей от прапорщика Суслопарова. Троеглазов, наконец, сомкнул все свои многочисленные очи и вырубился. Я разлил на двоих. – Странно. Где б я ни появился, всюду создаю напряженность. – Есть такой момент, – согласился Жора. – Мне кажется, я больше похож на отмокший кабель, чем на высоковольтную линию. Жора и с этим согласился. – Ладно, – говорю, – у меня к тебе дело. Собираются сносить дом какого-то Мудохлебова. – Знаю, – сказал Жора, – я молчу про это за семьдесят фунтов. – Слупи со своих говностроителей еще семьдесят и покричи, чтобы сносили быстрее. Канарейчик состроил мрачную физиономию, почти как Перкин: – Я не могу рисковать профессиональной репутацией за семьдесят фунтов. Я пожал плечами: – Слупи двести. – Пожалуй, хватит ста пятидесяти. Мы пили молча. Жора, заткнув себе рот в профессиональном плане, стал неразговорчив и в жизни. Мне тоже было лень чесать языком. К тому же я изрядно поднабрался. Видимо, этим и был вызван совершенно нехарактерный для меня вопрос. – Жора, почему так погано кругом? – спросил я. – Ответь мне, мудрец, молчащий оптом и в розницу. – Страна такая. – Думаешь, ничего нельзя изменить? – Послушай. Когда-то, в старших классах, некоторую часть лета я проводил в деревне. И в какое-то лето все увлеклись мопедами. Точнее сказать, одним мопедом. Канарейчик вздохнул, я тоже вздохнул, и мы хлопнули. Я подивился, с чего он так разболтался. Наверное, в самой зачерствевшей душе какая-нибудь дрянь да скребется. – Тот мопед был чудесным, – продолжал Жора. – Самый что ни на есть доморощенный. То есть собранный из всякого хлама и слепленный из дерьма. Даже я на нем ездил. Хотя всем своим видом выражал глубочайшее презрение к этой забаве, поскольку читал Кнута Гамсуна. Ты читал Кнута Гамсуна? – Читал. В детстве. – Я тоже. Увлечение норвежским романтиком, впрочем, не распространялось так далеко, чтобы заехать в соседнюю деревню, где водились девушки. Да, честно говоря, до соседней деревни мопед и не доезжал. К тому же мопед вряд ли придал бы мне нечто романтическое. Подробностей не помню. Помню, что ноги нужно было держать на какой-то деревянной перекладине, а все остальные части тела тряслись, как у припадочного. Естественно, мопед все время ломался. Мы его все время чинили. Нам казалось, что нужно заменить поршень или цепь, и он поедет, и будет ехать хотя бы полчаса. Ничего подобного не случилось. По-моему, безысходность мы осознали через месяц. Хотя лет нам было очень немного. Мы еще в школе учились. |