
Онлайн книга «Интербригада»
– Почему? – спросил Громбов. – Потому что не слышали вашу речь? Я им вкратце пересказал содержание. Оказывается, Громбов умеет язвить. Еще удивительнее, что Перкин, оказывается, умеет сносить оскорбления. Было во внешности Громбова нечто, пресекающее всякую возможность хамить или хотя бы перечить. – Отойдем, – Перкин ухватил меня под локоть. Мы отошли. – Как же наш уговор? – Ты переборщил с критикой. – Я планировал выбрать тебя заместителем. – Неужели? Перкин помялся и заявил, что голосование должно быть честным. Я улыбнулся: – Оно и будет честным. Эти парни честно проголосуют за меня, даже если я лично призову их поддержать твою, во всех смыслах более достойную, кандидатуру. Ничего изменить нельзя, обстоятельства оказались сильнее нас. Перкин скрежетнул зубами и принялся звонить по мобильнику. – Что значит не можешь? – раздавался в холле его голос. – А я говорю, приезжай… Мне плевать, чем ты занят… Перкин кричал и ругался, молил и угрожал, но, судя по всему, значительного подкрепления на его фронте не ожидалось. В умении убеждать людей он явно уступал Громбову. Да и люди в «БАНане», как назло, подобрались не той закалки, что громбовские орлы. Со времен Пелопоннесской войны, когда Афины схлестнулись со Спартой, демократия неизменно проигрывает четкой военной организации, а красноречие бессильно перед субординацией. В кармане отчаянно вибрировал телефон, возвращенный Громбовым в целости и сохранности. – Алло. – Ты где? Я тебя целый час ищу, – кричала Настя. Слова, предполагавшие обиду, звучали восторженно. – Я на конференции. – Я тоже на конференции, – захлебывалась Настя. – Меня Громбов сканировал. – Что с тобой сделал Громбов? – Неважно. Через пятнадцать минут выборы. Я буду твоим заместителем. Наверное, я ослышался. Нет, не ослышался. Громбов обещал ей пост заместителя по связям с общественностью. Я предпочел бы связываться с общественностью без помощи Насти. Отключив связь, я снова бросился искать Громбова. В дальнем углу, у пожарного выхода, он мирно беседовал с Пожрацким и Настей. – А вот и председатель, – торжественно объявил Пожрацкий. – Разрешите представиться: ваши заместители. Семен Громбов. Первый, я бы сказал наипервейший, заместитель. Анастасия Филиппова. Зам по пиару. И я, Гаврила Пожрацкий, заместитель по финансовым вопросам. – Прекрати паясничать, – бросил я Пожрацкому и схватил за рукав Громбова: – Она не может быть заместителем. Она – Борис Сарпинский. – Ты выпил? – спросил Громбов безо всякого удивления. – Это правда, – призналась Настя. – Что правда? – спросил Громбов. И я тоже спросил: – Что правда? – Правда не в том, что он выпил, – сказала Настя. – Правда в том, что я – Борис Сарпинский. – Вы вместе выпили? – спросил Громбов, опять же – безо всякого удивления. Я рассказал про эфир. Объяснил, что Настя не может быть заместителем, потому что засвечена в телевизоре как русский националист Борис Сарпинский. – Один раскаявшийся грешник милее Господу, чем десять праведников, зла не ведающих, – изрек Пожрацкий. – Ты когда пятьсот рублей отдашь, зам по финансам? – Деньги не вопрос, – Гаврила ощущал себя без пяти минут олигархом, – дай только наладить дело. Не поверишь, я отлично умею выбивать гранты. – Поверю, но трудно будет наладить дело на гранты в пятьсот рублей. – Гранты будут не в пятьсот рублей, – уверенно сказал Громбов. – А она будет твоим заместителем. – Ладно. Я, в общем-то, не против. Я, в общем-то, за. – Вау! – закричала Настя и повисла у меня на шее. Я посмотрел на Громбова: – Ты хорошо подумал? – Я всегда хорошо думаю, – сказал Громбов. Пожрацкий изучал оголившуюся Настину спину и попку, плотно обтянутую джинсами. – Анастасия, – с придыханием произнес Гаврила, – в отношениях с начальством нельзя допускать подобных вольностей. Проявление чувств уместно лишь с равными по рангу. Настя отпустила меня и бросилась на шею к Пожрацкому. Связи с общественностью налаживались гораздо быстрее, чем я ожидал. Выборы председателя прошли образцово. Даже предвзятые наблюдатели ПАСЕ не нашли бы, к чему придраться. Все как положено: избирательные бюллетени с двумя фамилиями – моей и Перкина; картонный ящик с прорезью, стоящий на столике под охраной членов счетной комиссии; угрюмое спокойствие на лицах голосующих. Громбов отрядил в счетную комиссию сержанта Приблудько, который при подсчете высверлил глазами каждый бюллетень. Два бюллетеня, в каждом из которых красовалось по матерному слову (в первом – напротив меня, а во втором – напротив Перкина), были признаны недействительными. Второй был мой, первый, предполагаю, Перкина. Председатель счетной комиссии бесстрастным голосом объявил: 62 голоса за меня, 48 – за Перкина. Перкин вскочил со стула и с гордо поднятой головой направился к выходу. Полный негодования, он решил для вящего эффекта на прощание хлопнуть дверью. Чтоб ее открыть, Перкин потянул изо всех сил. Массивная дубовая дверь, на славу сварганенная мастером позапрошлого века, поплыла медленно и торжественно. В этот момент следовало сообразить, что есть двери, которыми хлопнуть нельзя. Но Перкин в своем возбуждении этого не заметил и старался изо всех сил ею хлопнуть. Чтобы закрыться, дверь поплыла в обратном направлении так же медленно и торжественно. Замысел был такой: великий вождь оппозиции разорвал с продажными негодяями и, чтобы подчеркнуть разрыв, покидая их, в сердцах хлопает дверью. А получилось, что крайне раздраженный человек барахтается на дверной ручке в непосильной борьбе с тяжелой и тупой дверью. Нехорошо получилось. С Перкиным сегодня вообще нехорошо получилось. Перкиновские клевреты проследовали за вождем, правда, уже без попыток хлопнуть дверью. Людочка слегка замешкалась, подождала, пока соратники выйдут, и подошла ко мне: – Вам, наверное, секретарша понадобится. Я усмехнулся: – Завтра же приступай к работе. Лишившись оппозиции, мы единогласно избрали заместителей и политический совет, после чего громбовская команда во главе с сержантом Приблудько отбыла восвояси, а новоявленный зам по финансам Пожрацкий приступил к фаундрайзингу. Собрав с оставшихся интербригадовцев пять с половиной тысяч рублей, он отправился за коньяком и закуской. – До которого часа ты арендовал помещение? – поинтересовался я у Громбова. |