— Снимите ваш фартук, мисс Харрисон, — прошипел
мистер Баум, протягивая вперед руку, — вы уволены.
Его жена кивнула в знак того, что поддерживает решение мужа.
Габриэла, развязав тесемки, медленно сняла фартук и протянула хозяину.
Остальные официантки и клиенты в молчании наблюдали за этой сценой.
— Мне очень жаль, мистер Баум, — негромко
проговорила Габриэла. Она вовсе не собиралась ни объясняться, ни спорить с ним.
О своем поступке она не жалела, хотя это и стоило ей места. Она должна был
вступиться за маленькую, беззащитную девочку, у которой в целом свете не было
никого, кто любил бы и баловал ее — только мать и отец, которые «воспитывали»
ее, учили «дисциплине» и «правилам приличного поведения».
— Вы не имели никакого права вмешиваться, —
сердито сказал Баум и отвел глаза. — Это ее дочь, и она может воспитывать
ее, как считает нужным. Вас это не касается. Никто не должен вставать между
родителями и их детьми, потому что…
Дальше Габриэла не слушала. Мистер Баум лишь повторял то,
что считал непреложной истиной весь мир — тот самый мир, который позволял
родителям безнаказанно избивать и калечить своих детей. Эти люди выходили из
своей спячки лишь тогда, когда какой-нибудь несчастный ребенок оказывался убит
или жестоко изуродован. Тогда они начинали возмущаться и требовать самого
сурового приговора родителям-садистам. Но вскоре общественность успокаивалась.
Матери и отцы снова получали полную, ничем не ограниченную свободу истязать и
мучить своих чад. И опять никто не мог защитить несчастных детей, которые со
страхом ложились и со страхом вставали. Лишь немногие — те, кто испытал это на
себе, кто не сломался и был достаточно смел — могли позволить себе открыто
вмешиваться в отношения между родителями и детьми, действуя на свой страх и
риск, вопреки мнению трусливого большинства, которое — как супруги Баумы —
считало, что «это никого не касается».
— Вы сами видели, что эта женщина сделала со своей
дочерью, — твердо возразила Габриэла хозяину. — А что, если бы она
убила Элисон здесь, прямо на ваших глазах, в вашем замечательном кафе? Может
быть, она убьет свою девочку, когда вернется домой? Что вы будете делать, если
прочтете об этом в завтрашних газетах? Будете продолжать принимать эту женщину
и продавать ей пряничные домики? Вы скажете, что вы не знали?.. Вы все знали,
мистер Баум! И вы, и все! Мы видим это каждый день, но проходим мимо, потому
что это не наше дело. Мы просто не хотим этого замечать. Такие вещи пугают нас,
смущают наши нежные души, и мы не вмешиваемся, потому что боимся последствий.
Но что будет с ребенком, мистер Баум? Этой девочке было больно. Это ей, а не
вам, не мне и не миссис Баум вывихнула руку хорошо одетая, состоятельная
женщина, которую даже матерью не назовешь. Неужели вы на ее стороне?!!
— Уходите из моего кафе, Габриэла, — сказал мистер
Баум, продолжая смотреть куда-то мимо нее. — Уходите и не возвращайтесь.
Вы сумасшедшая, и вы… вы безответственный и опасный человек.
Он повернулся к клиентам, которые тоже хотели поскорее
забыть все, что только что произошло на их глазах.
— Надеюсь, я действительно могу быть опасна для тех,
кто бьет и унижает своих детей, — спокойно произнесла Габриэла. — И
для тех, кто способен равнодушно на это смотреть — тоже. Именно те, кто
закрывает глаза и отворачивается, представляют настоящую опасность, —
добавила она, глядя на сидевших за столиками посетителей, которые, как и мистер
Баум, старательно глядели в сторону.
Никто ничего ей не ответил. Габриэла, круто повернувшись на
каблуках, направилась к дверям кафе, где висела на вешалке ее куртка. Только
сейчас она увидела, что у одного из столиков стоит профессор Томас. Очевидно,
он вошел, когда девочка начала плакать, и поэтому Габриэла его не заметила.
Из кафе они вышли вместе.
— Вы все видели? — шепотом спросила у него
Габриэла. Теперь, когда все было позади, силы неожиданно оставили ее, и она
чуть не плакала. Ее куртка из толстой верблюжьей шерсти была очень теплой, но,
несмотря на это, Габриэлу знобило. Слишком велико было нервное напряжение.
— Я все видел, — подтвердил профессор и, взяв
Габриэлу под руку, повел ее прочь от кафе. Ему хотелось сказать, что он еще
никогда никем так не восхищался, но отчего-то в горле у него встал комок, и
профессору потребовалось некоторое время, чтобы совладать со своими эмоциями.
— Ты замечательный человек, Габи, — промолвил он
наконец. — И я очень рад, что мне выпало счастье познакомиться с тобой.
То, что ты делала и говорила, было просто великолепно. Большинству людей
один-два шлепка, которыми мать награждает своего ребенка, кажутся чем-то
совершенно обыденным, не стоящим внимания. Но ты, похоже, разбираешься в этих
вещах гораздо лучше, чем многие…
— Они просто боятся, — печально возразила
Габриэла, прижимаясь к профессору, словно ища у него защиты. —
Притвориться, будто ничего не замечаешь, гораздо легче, чем просто встать и
сказать, что думаешь. Мой отец все время так поступал. Он делал вид, будто
ничего особенного не происходит. Он позволял матери делать все, что ей
хотелось, и никогда не вмешивался.
Впервые она заговорила с профессором о своем детстве, и даже
по этим нескольким словам он сразу понял, что за этим стоит печальная,
трагическая история. И ему показалось, что Габриэла почти готова рассказать ему
все.
— Так вот, значит, чем это обернулось для тебя, —
проговорил он грустно. У него никогда не было своих детей, и все, чему
профессор Томас только что стал свидетелем, не укладывалось у него в голове. Он
не понимал, как можно быть таким жестоким и равнодушным по отношению к
собственному сыну или дочери.
— Гораздо хуже, — честно призналась
Габриэла. — Мать избивала меня так, что я порой просто теряла сознание, а
отец… Он просто смотрел и молчал. Наверное, меня спасло то, что мать в конце
концов оставила меня в монастыре, чтобы во второй раз выйти замуж. С отцом они
уже развелись, так что я была единственным препятствием на ее пути к свободе.
Но десять лет жизни с матерью дорого мне обошлись. Одним ухом я почти ничего не
слышу, вся голова у меня в шрамах, несколько ребер сломано. Я перенесла несколько
сотрясений мозга, о которых никто не знает, потому что мать не вызывала ко мне
врача, даже когда я теряла сознание от побоев. Она просто оставляла меня
валяться там, где я упала, а потом снова наказывала меня, если я пачкала кровью
паркет или ковер. Мать в конце концов забила бы меня до смерти. Теперь я это
понимаю и не устаю благодарить судьбу за то, что ей пришло в голову оставить
меня в монастыре и уехать. В Калифорнию… — добавила Габриэла, припомнив ту ложь
или, вернее, полуправду, к которой она прибегла, когда знакомилась с
профессором и другими соседями по пансиону.
— О боже! — воскликнул профессор Томас, который
неожиданно почувствовал себя очень старым. Ему было трудно даже представить
себе тот, кошмар, в котором Габриэла жила целых десять лет, однако он верил
каждому ее слову. История, которую он только что выслушал, объясняла многое в
ее поведении. Теперь профессор понимал, почему Габриэла так осторожна при
встречах с новыми людьми, почему держится так замкнуто и так сильно скучает по
своему монастырю. Понимал он и то, почему многие люди, которым приходилось
сталкиваться с ней, считали ее сильной. Габриэла и впрямь была наделена особой
силой духа, которая позволила ей бросить вызов аду и победить. Несмотря на
физические и душевные страдания, она сумела уцелеть — именно уцелеть, то есть
остаться цельной, несломленной натурой. Вопреки всем усилиям матери, дух
девочки закалился и окреп. Обо всем этом профессор поспешил сказать ей, пока,
скользя по обледенелым тротуарам, они шли к пансиону мадам Босличковой.