Внезапно хозяйка встала, вынула из шкафа железную банку с
малосъедобным печеньем датского производства, открыла крышку и принялась
поедать одну печенюшку за другой…
Я с удивлением наблюдал за ней. Одно печенье упало на пол и
развалилось на мелкие кусочки. Ольга присела и стала осторожно подбирать
крошки. То, что оказывалось в руке, она ничтоже сумняшеся клала в рот и съедала
вместе с грязью.
Я растерялся.
— Ольгушка, — донесся из коридора веселый, чуть
картавый голосок, — а почему у тебя дверь не заперта? Ай-яй-яй! Нехорошо!
В кухню быстрым шагом вошла молодая женщина с туго набитой
сумкой. Увидев меня, она попятилась и воскликнула:
— Вы кто?
Я моментально протянул ей свои документы и постарался
вкратце описать ситуацию. Пока я говорил, Ольга сидела у стола на полу, тупо
глядя в стену.
Молодая женщина вдруг сказала:
— Все ясно. Меня зовут Светлана, я сестра Ольги. Вы уже
поняли, что она больна?
Я осторожно ответил:
— Сначала мне показалось, что Ольга Марковна
прикидывается ненормальной, чтобы избежать разговора со мной, но, когда она
вдруг внезапно съела почти всю коробку печенья, я стал сомневаться в ее
вменяемости.
— Если подождете пару минут, — сказала
Света, — я уложу Оленьку, и мы сможем поговорить.
С этими словами она помогла сестре встать и увела ее.
Я остался на некоторое время на кухне один. Хотелось курить,
но вокруг не нашлось ничего, похожего на пепельницу, да и закуривать без
разрешения хозяев неприлично.
Наконец Светлана вернулась.
— Хотите чаю? — спросила она.
Я кивнул, на самом деле я не испытывал никакого желания пить
чай из не слишком чистых чашек. Впрочем, Светлане небось тоже неохота
сервировать стол. Мы с ней оба заложники хорошего воспитания. Света, подавив
вздох, начнет готовить чай, я с натянутой улыбкой буду пить отвратительный
напиток. Ей-богу, чем дольше я живу, тем больше понимаю, что родители зря
стараются привить своим детям отличные манеры. В первую очередь следует
спросить себя:
«Минуточку, а кому в результате станет лучше? Ребенку или
окружающим его людям?»
Вот меня, например, вымуштровали таким образом, что все, кто
со мной общается, чувствуют себя комфортно. Лишь мне плохо. Я не умею одернуть
женщину или расшалившегося ребенка, не способен спорить с людьми пожилого
возраста… В результате все, кому не лень, садятся господину Подушкину на шею, а
я, осознавая сей факт, не могу поставить их на место, потому что это будет
страшно невоспитанно. И кому хорошо? Всем, кроме меня. Мораль: воспитывая
ребенка — не переборщите. Если насыпать в стакан полкило сахара, чай
превратится в приторный сироп. Так же и с хорошими манерами, во всем нужна
мера.
Передо мной возникла плохо вымытая кружка с дымящимся
напитком. Светлана села напротив.
— Давно с Ольгой такое? — спросил я, делая вид,
что наслаждаюсь чаем.
Светлана тяжело вздохнула:
— Через неделю после гибели Романа Олюшка решила
покончить с собой, наелась таблеток и легла в кровать. До сих пор не понимаю,
что меня толкнуло в тот день? Почему я поехала к ней?
Увидав незапертую дверь, Светлана насторожилась и бросилась
в спальню. Оля лежала на кровати, к счастью, еще живая. В больнице она провела
больше месяца, выздоровела, вернее, физически окрепла. Хуже обстояло дело с
психикой. Ольга превратилась в полуразумное существо, для которого основным
смыслом существования стала еда.
— Я возила ее по лучшим специалистам, — вздыхала
Светлана, — все лишь руками разводят. Отчего человек вдруг становится
идиотом, никому не ведомо. Говорят, что таблетки, которых наглоталась Ольга,
повредили кору головного мозга. Но так это или нет?! Кто знает? Да и какая
теперь разница. Это не лечится. Правда, позавчера один профессор, мировое
светило, заявил, что, может быть, это реактивный психоз. Какой-нибудь сильный
стресс, мощная психологическая встряска способны вернуть прежнюю Олю, но каким
образом ее «встряхнуть», он не сказал. Вот так и мучаемся. Одно хорошо: она не
агрессивна, вполне может себя обслужить, сама ходит в туалет. Весь день сидит
или лежит, похоже, не испытывает никаких эмоций. В общем, это жизнь растения
или хомячка. Поел, поспал, поел… Но одну ее спокойно можно оставить. Иногда она
мне кажется даже вполне вменяемой.
— И когда Оля попыталась покончить с собой?
Светлана тяжело вздохнула:
— В декабре, как раз в день рождения Романа. Она его
жутко любила.
— А он ее?
Света нахмурилась.
— Знаете, в жизни всегда один целует, а другой
подставляет щеку. Роман снисходительно позволял моей сестре себя обожать.
Образно говоря, брал золотой слиток и отдавал медные монетки на сдачу. Впрочем,
я сначала никаких претензий к нему не имела, более того, считала, что он просто
совершил геройский поступок, предложив Оле руку.
— Почему?
Света криво улыбнулась:
— Романа воспитывала мама, одна, без мужа. Надо отдать
ей должное, сына она вырастила замечательного. Редко встречаются такие дети,
просто набор шоколадных конфет, а не мальчик! Школа с золотой медалью, институт
с красным дипломом, аспирантура, кандидатскую пошел защищать, а ее засчитали за
докторскую. Сделал какое-то потрясающее открытие в математике, в чем его суть,
не спрашивайте, я не разбираюсь в этом. Ректор института УПИ его буквально на
руках носил. И все понимали: Роман очень далеко пойдет. Это был лучший жених в
институте — и вдруг Ольга.
— Чем же ваша сестра была так плоха? — удивился я.
Светлана покачала головой:
— Она хороший человек, положительный, честный, но
заурядный. Никаких особых талантов у нее не было. Если Роман — яркая звезда, то
Олю можно сравнить с тлеющей свечкой. И потом, Роман был моложе ее и
значительно ниже ростом.
— Рост, в конце концов, не главное!
— Это верно, — кивнула Света, — только все
вокруг удивлялись. Возле Романа крутились такие девицы! УПИ — престижный вуз,
там дочки богачей учатся. Любая бы с радостью кинулась, помани ее Рома пальцем,
а он выбрал ничем не примечательную преподавательницу, совсем не богатую и не
красивую.
— Любил, наверное, — поддержал я тему, —
иному и «Мисс мира» не нужна, своя Дуня милее.
Светлана поджала губы.
— Ну… одно время я тоже так думала, а потом…
— Что?