— Я не знаю, когда точно это произошло. Но на кухне
была Минна.
— Ты говорила… Да. Не будем пока зацикливаться на
Минне… Ты видела их во время обеда — Доржо и Дугаржапа?
— Да. Они разносили блюда.
— И что? Они были вменяемыми?
— В каком смысле?
— Ну… Перегаром от них не несло?
— Знаешь, я не принюхивалась.
— В любом случае… Они должны были еще убрать со стола и
вымыть посуду, если я правильно понимаю. И привести в порядок столовую. После
такой обильной трапезы с таким количеством едоков на это уйдет минут двадцать —
полчаса как минимум…
— К чему ты клонишь?
— Упиться в стельку и заснуть мертвецким сном за
какие-то жалкие двадцать минут — с таким талантом нужно родиться!
— Я не понимаю… Ты что, не веришь мне? Думаешь, я все
придумала про бурятов и кладовку? Если уж на то пошло, у меня есть
свидетельница — Минна.
— Да-да, я помню. Минна. Минна и здесь оказалась
поблизости. Значит, они спали?
Теперь, после допроса с пристрастием, который учинил мне
Чиж, я начала сомневаться. А были ли буряты в кладовке? И была ли вообще
кладовка?
— Мне показалось, что они спали, — сдержанно
ответила я. — Это же простая логика, Чиж! Два человека валяются на полу,
между ними — две пустые бутылки коньяка… Ну, скажи, что бы ты подумал на моем
месте?
— Не знаю…
— Они были мертвецки пьяны, говорю тебе!
— Вот именно, мертвецки'. — От безмятежной улыбки
Чижа у меня побежали мурашки по спине.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Только то, что после обеда их никто не видел. Во
всяком случае — живыми. Я недоверчиво хихикнула.
— По-моему, ты заговариваешься.
— По-моему, мы совсем не знаем этого дома. И тех, кто в
нем обитает.
— Хочешь заняться изысканиями? Чиж накрутил на палец
хохолок и, секунду подумав, честно сказал:
— Не имею ни малейшего желания.
После столь чистосердечного признания Чиж оставил в покое и
кладовку, и мои скорбные воспоминания о пьянчужках. И мы наконец-то
переместились на кухню. В ней ровным счетом ничего не изменилось, если,
конечно, не считать исчезновения главной улики, гвоздя сегодняшнего вечера —
бутылки с шампанским.
Те же стройные ряды бокалов и нестройные ряды выпивки, тот
же раритетный телефон на стенке, то же крошечное окошко.
— Странное место для кухни, — изрек Чиж, обшарив
глазами мебель.
— Почему же странное?
— Я имею в виду это куцее окно. Несолидно как-то. Везде
азиатская роскошь и торжество евростандарта вкупе со стеклопакетами. А здесь
как в деревенской бане: минимум света.
Пожалуй, Чиж был прав: кухня освещена из рук вон, даже днем
без ламп не обойтись…
— Так что здесь делала Минна?
— Я не знаю. Когда я пришла, она стояла у буфета. Вот
здесь.
— И чем она занималась?..
— Ну, я же не буду заглядывать ей через плечо! И потом,
если учитывать ее комплекцию… Это довольно трудно сделать! Мне вообще было не
до этого! — Я прикусила язык, вспомнив, как нежно относится Чиж к
забубенному фрицу Рабенбауэру.
— И?..
— Когда я вошла, она страшно смутилась и уронила что-то
бьющееся.
— Что?
— Не знаю… Потом она сказала… Она сказала, что ищет
какую-нибудь емкость, чтобы полить цветок. Да, именно так она и сказала:
“какую-нибудь емкость, чтобы полить редкий цветок”.
— А ты?
— А я спросила у нее, где находится водка или спирт.
Для растирания.
— А она?
— Она указала мне на нижние полки буфета.
— На эти? — Чиж присел на корточки перед
антикварным чудом и попытался открыть дверцы. Но у него ровным счетом ничего не
получилось — дверцы были заперты!
— Что за черт! — громко удивилась я. — Днем
они были открыты!..
— Вот как! — Оставив в покое неподдающийся буфет,
Чиж переместился к столу с выпивкой. А потом нагнулся к оконцу и расплющил нос
по стеклу. — Да, жаль, что мы не можем восстановить всю картину. Вот если
бы… — И тут створка, тихо скрипнув, подалась. Окно не было закрыто на задвижку!
Может, Ботболт проветривал кухню?
— Вот если бы я снова вышла и посмотрела на тебя через
окно. А ты — на меня. Чтобы восстановить всю картину. Ты это хочешь сказать?
Чиж крякнул: он хотел сказать именно это. Тут и к гадалке
ходить не надо!
— Ну… В общих чертах.
— В общих чертах пошел ты к черту!
— Не злись, я…
Окончания фразы не последовало: Чиж неожиданно упал на
колени и принялся ползать по полу. И через минуту извлек из-под шкафа, стоящего
как раз напротив буфета, в противоположном углу кухни, керамический черепок.
… Это осколок от той самой емкости, которую разбила Минна?
При жизни черепок принадлежал изделию, отдаленно
напоминающему краснофигурную греческую вазу. На нем явно просматривались
складки туники и часть ступни. Кроме того, весь черепок был покрыт несколькими
слоями зубодробительного лака, что отнюдь не придавало ему исторической
ценности.
— Это он?! — переспросил меня Чиж.
— Вряд ли… Во-первых, Минна стояла возле буфета, а это
совсем в противоположном углу. Не мог же осколок отлететь так далеко!..
Во-вторых, ты просто больной человек, Чиж! И всех окружающих заражаешь тем же
сумасшествием. А если этот кусок керамической дряни пролежал здесь с прошлого
года? Или вообще со времен раскопок Трои…
— Не похоже. Ты видишь, какая здесь чистота? На кухне
все тщательно убирается. Ни единой соринки. Ему бы просто не позволили лежать
здесь, этому, как ты говоришь, куску керамической дряни.
— Ну, не знаю. — В словах Чижа была определенная
логика. Кухня господина Улзутуева действительно казалась вылизанной, как
провинциальная церквушка накануне двунадесятого праздника Воздвижения Креста
Господня.
— Здесь и знать-то нечего, достаточно разуть глаза… И
в-третьих, шкаф стоит впритык к двери, посмотри! — Чиж торжествующе
рассмеялся. — Двери в оранжерею… Интересно, когда именно разбилась сама
ваза?
— Сегодня, — раздался за нашими спинами мягкий бас
Ботболта.
Опять чертов бурят! По воздуху он летает, что ли?! Или его
простая бурятская мать из простого бурятского улуса согрешила с простым
бурятским привидением?
— Это опять вы, Ботболт, — недовольно поморщился
Чиж. — Такое впечатление, что ваша мать согрешила с привидением. За девять
месяцев до того, как вы появились на свет.