– Вы давно здесь?
Невинный на первый взгляд вопрос банкира застал меня
врасплох, и я еще крепче вцепилась в леера. Зачем он об этом спрашивает? Какая
ему разница, как давно я стою на палубе?
Или?..
Или он и был невидимым спутником старпома Васи? И теперь
ждал его так же, как ждала его я? И сколько он ждал? Я даже не слышала, как ко
мне подошел Сокольников, – и это при моем-то абсолютном слухе. Для того чтобы
оказаться здесь, нужно открыть тяжелую, герметически закрывающуюся дверь, а с
ней нужно повозиться: лязг дверных клиновых задраек поднимет даже мертвого. Но
ничего подобного я не услышала, никакого движения, никакого намека на движение…
А что, если Сокольников – если он был собеседником старпома – следил за мной?
Если он заметил, что я подслушиваю, еще перед ужином?.. А теперь лишь укрепился
в своих подозрениях? Ведь я появилась на палубе ровно в одиннадцать – не раньше
и не позже…
– Да нет, – трусливо солгала я банкиру. – Вышла
несколько минут назад подышать свежим воздухом… С этими дверями невозможно
справиться. И с корабельными трапами тоже… Боюсь, у меня с ними будут
сложности…
– Хочется верить, что только с ними, – просто сказал
Сокольников.
Я втянула голову в плечи и еще крепче ухватилась за леера:
никто не застрахован от того, чтобы не свалиться в черную пасть стоячей воды
под бортом и остаться там навсегда. На кораблях, да еще с неопытными
пассажирами, такое случается…
– Здесь не удержишься дольше минуты, и этот ветер…
Прямо до потрохов пронзает. Я, пожалуй, пойду…
– А мне нравится здешний климат. Вот прогуливался по
корме и думал о том, что хорошо бы остаться здесь навсегда, бросить к чертовой
матери и Москву, и работу, поступить матросом на какой-нибудь сейнер или
траулер. И ловить селедку иваси. Отличная перспектива, вы не находите?
Я находила, что мои собственные перспективы, если только
Сокольников и есть тот таинственный незнакомец, выглядят не лучшим образом. И
только волевым усилием заставила себя не сорваться с места и не побежать.
– Я хочу с вами поговорить, Ева. – Сокольников снял с
себя плащ и набросил мне на плечи. – Вы не возражаете?
Неизвестно, к чему это относилось – к разговору или к плащу,
изящно наброшенному на мои плечи, на всякий случай я утвердительно кивнула
головой:
– Нет, не возражаю. Слушаю вас, Валерий Адамович.
– Вы запомнили мое имя, Ева. Очень приятно.
– Оно не такое уж сложное. Так о чем вы хотели со мной
поговорить?
– Видите ли… Это касается моей дочери… Вы ведь с ней
уже успели, – он щелкнул пальцами, подбирая подходящее слово, – успели
подружиться.
– Ну, не знаю. Она очень своеобразная девочка. Мне она
понравилась.
– Наверное, “своеобразная” – не совсем точное слово.
Она удивительный маленький человечек… Знаете, я даже немного ее побаиваюсь.
– То, что она не по годам развита, видно невооруженным
глазом, – польстила я банкиру.
– Я очень люблю ее… Карпик – единственное, что осталось
у меня от ее матери. Я так и не женился после смерти Инги, хотя прошло десять
лет… Вы заметили, что Карпик хромает? Последствия родовой травмы… Я заплатил бы
любые деньги, но… Ничего уже нельзя сделать.
– Это совсем ее не портит, – дипломатично сказала я.
– Это слова мудрой взрослой женщины. Именно такой
женщины Ларочке и не хватает. Старшего друга. Вы понимаете?
– Пока нет, – снова солгала я. Я отлично понимала, куда
клонит банкир.
– Я хотел бы . Раз уж вы ей понравились… А вы
действительно ей понравились… Я хотел бы, чтобы вы взяли шефство над моей
дочерью. Это звучит смешно, да?
– Почему же?
– Просто уделяйте ей внимание, насколько это возможно.
Вам не будет это в тягость, Карпик очень ласковая, очень мудрая девочка, нужно
просто быть с ней естественной… Ей всегда не хватало общения. Всех нянек она
выгоняла на третий день, только одна продержалась неделю, и то только потому,
что была профессиональным психологом… А вы ее заинтересовали, я это видел.
– А почему вы сами… вы сами не займетесь дочерью, я
поняла, что вы бываете вместе не так часто. Чем не повод попытаться навести
мосты? Тем более, она так вас любит.
– Это сложный вопрос, – замялся Валерий Адамович. – Она
слишком долго была предоставлена сама себе, а когда вернулась из Англии… Я
как-нибудь расскажу вам, не сейчас. Она любит меня, но ей сейчас нужна подруга,
вы понимаете?
– Для подруги я, пожалуй, старовата…
– Нет, что вы! – Сокольников так разволновался, что не
заметил, как сжал мне локоть. – Я вижу, что вы глубоко порядочный человек.
– Польщена. – Я невольно улыбнулась.
– И потом… Я обязательно заплачу… За труды… Столько,
сколько вы скажете, я понимаю, что общество тринадцатилетней девочки не всегда
вызывает восторг, но…
– Вы предлагаете деньги глубоко порядочному человеку?
Где же логика, Валерий Адамович? Не стоит говорить о деньгах. Я буду общаться с
Ларисой, и, поверьте, с удовольствием.
– Спасибо.
– Только один вопрос.
– Слушаю вас.
– Зачем вы взяли ее с собой на эту дурацкую охоту на
тюленей? Думаю, это не тот вид развлечений, который может понравиться
тринадцатилетней девочке.
– Она сама настояла. Ей так хотелось поехать! Она даже
не спала несколько ночей, после того как мы получили проспекты и
сопроводительное письмо от фирмы. У нас ведь была масса вариантов – Полинезия,
европейский Диснейленд, Ямайка. Она сама выбрала “Скорбное безмолвие тюленей”…
Даже в плаще Сокольникова я продрогла до костей. Пора было
возвращаться в каюту, о чем я, мило улыбаясь, и сказала банкиру.
– Я провожу вас, – вызвался он.
– Не стоит. – Я все еще не доверяла тихому агнцу
Валерию Адамовичу, а перспектива остаться с ним наедине в темных узких
коридорах нижней палубы нисколько меня не прельщала. – Я доберусь сама. Тем
более что мне нужно кое-куда завернуть..
Он легко сдался и не стал настаивать, лишь помог мне открыть
тяжелую дверь. Она поддалась с чудовищным лязгом, и я еще раз уверилась в том,
что выйти на палубу незамеченным просто невозможно.
– Какой у вас номер каюты, Ева? – спросил на прощание
Сокольников.
– Даже не обратила внимания, – в третий раз за
последние десять минут солгала я, трусливо поджав хвост. – Со мной такое
случается… Завтра обязательно сообщу его вам.
– Тогда до завтра. А я еще прогуляюсь.
Вот-вот, самое время прогуливаться, в кромешной тьме, на
пронизывающем ветру, – да вы настоящий стоик, Валерий Адамович! Я облегченно
вздохнула только тогда, когда Сокольников растворился во мраке ночи. А теперь
нужно спуститься вниз, натянуть на нос верблюжье одеяло и хорошенько обо всем
подумать.