— Скажи мне, кто он! — орал я на нее. — Ты знаешь! Я знаю,
что ты знаешь! — Мой голос звучал глухо из-за торчащей изо рта простыни, и я
сомневался, что кто-нибудь, кроме меня, мог разобрать хоть слово. — Скажи мне,
сука!
На тропе, соединяющей дом и студию Джо, я стоял в темноте,
держа в руках пишущую машинку, а мой член-каланча подпирал ее снизу. Легкий
ветерок обдувал меня. И внезапно я почувствовал, что я уже не один. Тварь в
саване возникла у меня за спиной, прилетела, как мотылек на огонь. Рассмеялась
сиплым, прокуренным смехом, который мог принадлежать только одной женщине.
Я не мог видеть руки, которая протянулась, чтобы схватить
меня за… пишущая машинка закрывала обзор… но я и так знал, что кожа на этой
руке — коричневая. Она добралась до цели, сжала ее, заходила взад-вперед.
— Так что ты хочешь знать, сладенький? — спросила она,
по-прежнему оставаясь за моей спиной. Смеясь, дразня. — Ты действительно хочешь
это знать? Ты хочешь знать или хочешь чувствовать?
— О, ты сводишь меня с ума! — вскричал я. Пишущая машинка,
тридцать или чуть больше фунтов «Ай-би-эм селектрик», вырывалась из моих рук. Я
чувствовал, что мои мышцы натянулись как гитарные струны.
— Ты хочешь знать, кто он, сладенький? Тот безобразник?
— Продолжай то, что делаешь, сука! — завопил я.
Она вновь рассмеялась — смех ее очень напоминал кашель — и
сжала меня в самом приятном месте.
— А ты стой смирно. Стой смирно, красавчик, а не то я
испугаюсь и оторву твою штучку… — Конца предложения я не услышал, потому что
весь мир взорвался в оргазме, таком сильном и глубоком, каких испытывать мне
еще не доводилось. Я отбросил голову назад и кончал, и кончал, глядя на звезды.
Я кричал, иначе не мог, а с озера мне ответили две гагары.
И в то же время я находился на плоту. Один, без Джо, а с
берега доносилась музыка: Сара, Сынок и «Ред-топ бойз» играли «Блэк маунтин
рэг». Я сел, ошеломленный, опустошенный, затраханный. Я не видел тропы, ведущей
к дому, но я мог определить ее местоположение по японским фонарикам. Мои плавки
мокрой тряпкой лежали рядом со мной. Я поднял их и уже собрался надеть, потому
что не хотел плыть к берегу, держа их в руке. Натянул их до коленей и застыл,
глядя на свои пальцы. Их покрывала разлагающаяся плоть. Из-под ногтей торчали
пучки вырванных волос. Волос трупа.
— О Боже! — простонал я.
Силы меня оставили. Я плюхнулся на что-то мокрое. Я был в
северной спальне. Плюхнулся я на что-то не только мокрое, но и теплое. Сначала
решил, что это сперма. Но даже в слабом лунном свете увидел, что жидкость эта
темная. Мэтти ушла, а постель намокла от крови. Посередине темного пятна что-то
лежало, как мне показалось, то ли шматок мяса, то ли кусок члена.
Приглядевшись, я понял, что это набивная игрушка, какой-то зверек с черным
мехом, измазанным красной кровью. Я лежал на боку. Мне хотелось скатиться с
кровати и стремглав выбежать из спальни, но я не мог шевельнуться. Все мышцы
свело. С кем я трахался на этой кровати? И что я с ней сделал? Господи, что?
— Я не верю, все это ложь! — услышал я собственные слова.
Фраза эта стала тем заклинанием, что вновь слепило меня в единое целое. Слепило
— не совсем точно сказано, но другого слова я подобрать, пожалуй, не могу. До
этого я как бы растраивался: одновременно пребывал на плоту, в северной спальне,
на тропинке. И каждое мое «я» почувствовало сильнейший удар, словно ветер
отрастил себе здоровый кулак. Упала тьма, в которой слышалось лишь позвякивание
колокольчика Бантера. Затем затихло и оно, а вместе с ним померкло мое
сознание. На какое-то время я отключился.
* * *
Я услышал привычное летнее щебетание птиц, перед глазами
стояла красная темнота, причина которой — солнечные лучи, падающие на опущенные
веки. Я медленно приходил в себя. Ощущения не радовали: ноющая шея, повернутая
под неудобным углом голова, подобранные под себя ноги, жара.
Морщась от боли, я приподнял голову. Глаза я еще не
открывал, но уже знал, что нахожусь не в кровати, и не на качающемся на воде
плотике, и не на тропе, ведущей к студии. Лежал я на досках, жестких досках
пола.
Солнце ослепило меня. Я закрыл глаза, застонал, словно от
тяжелого похмелья. Потом открыл глаза, прикрыв их руками, дал им время
привыкнуть к яркому свету, медленно убрал руки, огляделся. Я лежал в коридоре
второго этажа, под сломанным кондиционером. На нем до сих пор висела записка
миссис Мизерв. У двери моего кабинета на полу стояла моя зеленая «Ай-би-эм» с
вставленным в каретку листом бумаги. Я посмотрел на ноги: грязные. К ступням
прилипли сосновые иголки, один палец поцарапан. Я поднялся, меня качнуло
(правая нога затекла), оперся рукой о стену. Оглядел себя. Те же трусы, в
которых я ложился спать, и вроде бы никаких пятен. Я оттянул резинку, заглянул
внутрь. Крантик на обычном месте, такой же, как всегда, маленький и мягкий,
свернувшийся, спящий в постельке из волос. Если ночью он и буянил, то не
оставил следов.
— Я ведь уверен, что буянил, — просипел я. Смахнул со лба
пот. Жарко.
Тут я вспомнил про пропитанную кровью простыню в северной
спальне, про набивную игрушку, лежащую посреди кровяной лужи. По телу пробежала
дрожь. Даже кошмарным сном это не назовешь, уж очень реальными были ощущения,
совсем как в детстве, когда я, болея свинкой, метался в горячечном забытьи.
Я дотащился до лестницы, начал спускаться, крепко держась за
перила, боясь, что подогнется затекшая нога. Внизу оглядел гостиную, словно
видел ее впервые, и направился в коридор северного крыла.
Несколько мгновений я постоял перед приоткрытой дверью в
спальню, не решаясь распахнуть ее и войти. Меня сковал страх, а в голове
вертелся эпизод из сериала «Альфред Хичкок представляет». О мужчине, который в
приступе белой горячки душит жену. Приходит в себя, целых полчаса ищет ее и
наконец находит в кладовой, с посиневшим лицом и выпученными глазами. В
последнее время я общался лишь с одним ребенком, играющим в набивные игрушки —
Кирой Дивоур, но она сладко спала в своей кроватке, когда я простился с ее
матерью и поехал домой. Можно конечно думать, что я вновь съездил на
Уэсп-Хилл-роуд, возможно, в одних трусах, что я…
Что? Изнасиловал женщину? Привез ребенка сюда?
Во сне?
Велика ли разница — пройти тридцать ярдов по лесу или
проехать пять миль…
Я не собирался стоять и слушать, как у меня в голове
препираются голоса. Если я не сошел с ума, а я полагал, что нет, то они, слушай
я их, точно довели бы меня до дурдома, и очень быстро. Поэтому я протянул руку
и толкнул дверь.
На мгновение я увидел красное, похожее на осьминога пятно на
кровати, так глубоко засел во мне ужас, вызванный ночным кошмаром. Потом я
закрыл глаза, открыл, пригляделся. Смятые простыни, нижняя практически сорвана
с матраца. Я видел атлас обивки. Одна подушка — у дальнего края изголовья.
Вторая — у ближнего изножья. Коврик, связанный Джо, сдвинут в сторону, стакан с
водой на прикроватном столике перевернут. В спальне то ли дрались, то ли
трахались, но никак не убивали. Ни тебе крови, ни набивной игрушки с черным
мехом.