Книга Второе дыхание, страница 17. Автор книги Мария Метлицкая

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Второе дыхание»

Cтраница 17

Он ехал по пустой и прекрасной ночной Москве и любовался любимым городом.

«Через боль, – подумал он. – Все по-настоящему стоящие поступки в жизни почему-то случаются через боль. Боль и счастье, оказывается, вещи почти неразделимые».

Дворники мерно, как часы, с усилием старательно расчищали окно, залепленное мокрым и тяжелым снегом.

Он не торопился, твердо зная, что все лучшее наверняка впереди.

Он не чувствовал себя ни правым, ни виноватым. Он просто хотел быть счастливым. И чтобы каждый вечер его встречала лохматая, рыжая, похожая на медведя собака. И маленький мальчик. И конечно, Таня. И чтобы все они были рады его приходу. Каждый день. Каждый месяц. Каждый год. И всю жизнь.

Куриный бог

Люба хорошо помнит тот далекий день. Мать пришла с работы веселая и принесла шоколадный вафельный торт. Она села на диван, посадила рядом Любу, обняла и торжественно сказала:

– Ну, Любань, у меня для тебя новость! – и замолчала, глядя на Любу с загадочным видом, с которым сообщают нежданную и радостную весть.

У Любы почему-то замерло сердце и похолодели ладони. А мать улыбалась и молчала.

– Ну мам, ну говори! – шепотом взмолилась она.

Мать вздохнула, прижала Любу к себе и тихим голосом, по складам, с расстановкой произнесла:

– Мы едем на море, Любаня!

У Любы перехватило дыхание. Неужели свершилось? Ее самая заветная мечта! Сколько она ждала этого и почти не верила, что это может произойти.

Мать говорила, что на такие поездки у них денег нет. Впрочем, Люба и сама это прекрасно понимала. Откуда деньги, если зарплата у матери – семьдесят рублей?

В их классе на море ездили только самые обеспеченные девочки. Например, Света Зайцева, но у той папа был военный, полковник. Или Маша Охотникова, ну, с той вообще все ясно: мама – директор гастронома. Бутерброды с копченой колбасой, которые ела Маша на переменах, пахли на весь этаж. Девочки рассказывали, что на море потрясающе. Маша при этом закатывала глаза и тяжело вздыхала. А Света Зайцева приносила в класс ребристые ракушки и гладкие, отполированные морем камешки – серые, белые, черные и розоватые, с прожилками.

Люба трогала гладкие камешки, перебирала их, пальцем проводила по шелковой бледно-розовой ракушке, глянцевой изнутри, и мечтала о море. Девочки рассказывали про прибой, штиль и волны, про мелкий седой песок, про базары, полные дешевых дынь и абрикосов, про местных мальчишек, которые бегают за москвичками. Про теплые вечера и ранние темные, звездные ночи. Про светлячков в траве. Про пластмассовые заколки-цветы, продающиеся в каждой палатке на пляже. Про танцплощадки, где весь вечер играет музыка – громко, на весь город. И по набережной ходят счастливые, красивые и загорелые люди в ярких нарядах и с улыбками на лицах.

Каждую ночь перед сном Люба представляла себе море и горы. Море всегда было прекрасное и ярко-синее, а горы серые, мрачные и почему-то опасные. Каждое лето она просила мать поехать на море. А мать только отмахивалась:

– Что ты, Любаня, что ты! Откуда у нас средства? И так еле концы с концами сводим.

И, конечно, поминала Любиного папашу, который исчез сразу после рождения доченьки и ни разу не прислал алиментов. Ни копеечки.

В конце мая, когда кончались занятия, мать собирала Любу в деревню. К родне. Деревня была далекая, в Калужской области. Четыре часа электричкой. Там жила Рая – материна тетка по отцу. Мать всегда везла Рае подарки – колбасу, сыр, печенье и конфеты. И обязательно платок и халат. Подарки Рая любила.

В деревне сначала было хорошо, а потом надоедало. Рая заставляла Любу кормить кур и поросят, прибирать в хлеву у коровы Милки и собирать колорадских жуков и противных жирных гусениц в огороде.

И еще Рая любила обсуждать Любину мать. Вот это Любе совсем не нравилось. Вечером Рая садилась пить чай с карамельками, широко расставляла ноги, шумно втягивала с блюдца горячий чай и поносила племянницу. Говорила, что она, Зинка, хоть и красавица, а дура дурой. Порхает все, по женатикам бегает, хвостом крутит. «А на серьезных мужиков ума нет». Так и прокукует в одиночках свой век. Потому что дура.

Люба злилась, ненавидела тетку Раю и старалась поскорей улизнуть.

Хотя в душе Люба была согласна с теткой. У матери один роман перетекал в другой так быстро, что Люба не успевала толком запоминать кавалеров. В начале романа мать расцветала пуще прежнего – горели глаза, на губах блуждала загадочная улыбка. Мать ярче красила губы и туже затягивала пояс на без того тонкой талии. Потом, когда роман кончался – как правило, довольно быстро, – мать сникала, тухла, тяжело вздыхала и переставала красить губы и завиваться. Ночью Люба слышала, как она плачет в подушку. Мать переставала есть, только пила чай, уставившись в окно мокрыми от слез глазами.

– Мам, ну ты чего? – переживала Люба.

Мать молчала и махала рукой. Такие дни Люба ненавидела и боялась.

Впрочем, спустя недолгое время мать начинала улыбаться сквозь слезы и говорила: «Эх, такая жизнь, Любаня!» – и вскоре оживала. Опять пела по утрам, ложилась спать в металлических бигуди с дырочками, снова красила губы яркой помадой и перед зеркалом, делая глубокий вдох, затягивала потуже черный лаковый пояс.

В начале каждого романа мать верила в то, что это окончательно. Навсегда. Говорила Любе, что встретила наконец мужчину своей мечты. И еще говорила, что хочет гладить сорочки и варить борщи. Конечно же, мужу.

Люба усмехалась и не верила. Хотя, впрочем, в глубине души очень надеялась, что закончится круговорот кавалеров, мать наконец выйдет замуж и будет у них настоящая семья – с ужином за столом, покрытым скатертью, воскресными прогулками и походами в цирк или кино, поездками летом на море. Все как у людей. Но ничего не менялось: очередной роман опять оканчивался слезами, мать опять грустила и часами смотрела в окно.

– Не берут меня, Любаня, замуж, – вздыхала она. – Не берут, и все тут. Говорят, что я для любви, а не для семьи. Вот так-то. Да что они понимают? Не везет мне, Любаня. Не везет.

Люба вспомнила, например, инженера Аркадия Ивановича – мужчину интересного, солидного, в серой шляпе и пальто. Но у того была семья – жена и двое детей. Бросать их он не собирался.

Или вот Костик, студент. Веселый, все шутки и прибаутки – а зачем ему мать, да еще и с «прицепом»? У Костика были строгие родители, и вскоре нашлась и невеста.

Или Лев Андреич, Левушка, как называла его мать. Левушка был из Новосибирска, командированный. Приезжал на два-три дня. И обратно – к жене и сыну.

Или бухгалтер Наиль. Татарин. Мать любил, но женился на своей. У них так принято.

Или Семен Ефимович. Портной. Тихий, хороший человек, серьезный, с грустными глазами. Вроде и холостой, а жил с матерью, которая не терпела никаких женщин.

Потом еще был Антон Андреич, Антон. Казалось, все было хорошо – и молодой, и холостой, и комната своя на Петровке. Мать тогда все мечтала, что съедутся они с Антоном и будет у них своя отдельная квартира. Но Антон этот так прямо матери и сказал:

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация