Книга Потерявшая имя, страница 73. Автор книги Анна Малышева, Анатолий Ковалев

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Потерявшая имя»

Cтраница 73

Решив окончить неприятное объяснение, графиня встала с кресел, подняла с пола траурную рамку и бросила ее в огонь. За нею вслед полетел пустой бокал и вдребезги разбился о стенку камина.

— На счастье, — тихо сказала она и добавила проникновенно: — На твое счастье, мой мальчик, чтобы твоя пьеса была принята и одобрена театром…

Евгений с грустью смотрел на мать. Раньше он и подумать не мог, что они станут настолько разобщены и наступит день, когда совсем перестанут понимать друг друга. Пахитоска меж его пальцев долго тлела и наконец угасла. Он не знал, как втолковать матери, что она не должна принимать решения за него.

— Если бы Владимир Ардальонович был сейчас жив, — продолжала между тем Прасковья Игнатьевна, — как бы он гордился тобой! Ведь для него Озеров и Сумароков являлись настоящими небожителями…

— Он не будет гордиться, даже глядя на меня с неба! — сквозь зубы процедил Евгений. — И вам я не оставлю повода для гордости…

Молодой граф схватил со стола рукопись своей пьесы и с размаху швырнул ее в огонь. Графиня вскрикнула от ужаса, хотела было голыми руками достать из камина охваченные пламенем листы, но воздушная волна вышвырнула несколько горящих клочьев обратно, и один из них упал на шлейф ее парчового платья. В тот же миг платье на графине вспыхнуло. Евгений увидел, как загорелись роскошные черные волосы матери, точь-в-точь, как грива коня Верного, перед тем как его разорвало на части. Он закричал, что было мочи, неожиданно для самого себя вскочил с кресла и бросился на помощь. Повалил обезумевшую женщину на пол и принялся тушить огонь пледом, который в дни болезни всегда лежал у него на коленях. Когда все было кончено, он крикнул ей:

— Маменька, не поднимайтесь, только дышите, дышите! Я пошлю за доктором! — И, схватив со стола колокольчик, стал звонить, еще не осознавая, что сам мог бы выбежать из кабинета и позвать слуг.

— Доктора! Живо! — истерично кричал он. Вскоре весь дом всполошился от его крика, заходил ходуном.

Прасковья Игнатьевна, вопреки приказу сына, все же приподнялась и, обняв его за исцеленные ноги, заплакала, а потом, повернувшись к киоту, принялась горячо молиться. «Человек сам может творить чудеса. Надо только верить», — вспомнил Евгений слова доктора Роджерсона, которыми тот успокаивал его в смоленском госпитале. Тогда он посчитал их пустым звуком, забыв, что англичане не такого склада люди, чтобы привирать ради красного словца.


Вопреки опасениям Ильи Романовича, Борисушка после столь неудачного посещения театра не впал в очередную депрессию, а, напротив, почувствовал прилив сил и бодрости. Он упрашивал отца снова взять его в театр и даже согласен был смотреть спектакль на немецком или французском, несмотря на свою нелюбовь к языкам. «Научись сперва светскому обхождению, — укорял его князь, — а то, вишь, вздумал веера у дам ломать!» Но Борис прекрасно знал, что отец через день-другой обязательно оттает и возьмет его в театр. В эти дни у мальчика проявилось удивительное рвение к занятиям, особенно к языкам, о чем и отец Себастьян, и герр Мойзель с удовольствием докладывали князю. Борисушка даже попытался сочинить стихотворение на французском языке, но, на беду, после грамматических правок учителя в нем совсем исчезла рифма. Зато попугаю Мефоше стишок весьма приглянулся, и он, затвердив его наизусть еще в процессе создания, принимался каждое утро будить им мальчика. Тот просыпался в веселом, радужном настроении и, не успев даже умыться и позавтракать, сразу же брался за уроки. Столь поразительная перемена в Борисушке объяснялась очень просто. Он влюбился. Вопреки дикой ссоре, произошедшей в театре, Борис думал о Лизе Ростопчиной с замиранием сердца и мечтал при новой встрече блеснуть перед ней знанием французского, даже преподнести стихи. Возникшее в его душе чувство сделало мальчика добрее и восприимчивей ко всему происходящему вокруг. И то, что отец на другой день после посещения театра велел врезать в двери библиотеки новые замки, внезапно отозвалось в Борисушке болью и угрызениями совести. Он не мог понять, за что папенька так невзлюбил Глеба. Никогда раньше об этом не задумываясь, Борис удивился, сделав неожиданное для себя открытие, и прямо спросил о том няньку. Евлампия только развела руками. Она и сама не знала, в чем причина такой нелюбви князя к младшему сыну, однако попыталась что-то объяснить. «Сердцу не прикажешь, Борисушка. Ты и сам это отлично знаешь. — Она вздохнула: — Вот взять, к примеру, Измаилку! Как ты его любил! Души в нем не чаял, готов был с ним из одной тарелки есть… А дорогих новых щенков, которых купил тебе папенька, никогда не приласкаешь…» — «Так то собаки, а мы не щенки! — возмутился Борис. — Мы — его дети…»

Он пытливо смотрел няньке в глаза в надежде услышать другое объяснение, но, увы, Евлампия сама безуспешно билась над этой неразгаданной тайной.

В то утро Борис решил навестить брата, который снова прихворнул, после того как отец запретил ему ходить в библиотеку. Старого Архипа велели высечь за то, что тот без спроса брал дрова для камина в библиотечном флигеле, попросту воровал. Хмуро насупившись, Глеб полусидел на постели в высоких подушках, читая латинский учебник, который вместе с другими книгами успел загодя умыкнуть из библиотеки. Князю не пришло в голову произвести обыск в его комнатах. Из чулана раздавались стоны и жалобы старого слуги, который отлеживался после наказания:

— Ведь предупреждал я вас, барин, что книжки до добра не доведут! Ладно, если бы получил «горяченьких» за какое-то дурное дело, а то ведь чепуха, безделица, срам на старости лет, тьфу! Когда это я дрова воровал?!

Евлампии, прибегавшей время от времени взглянуть на больного, тоже доставалось по первое число. Разве не она надоумила его топить в библиотеке? Карлица отмалчивалась. Не рассказывать же Архипу, как она унижалась перед князем, умоляя его пощадить старого, верного слугу, как стояла всю ночь перед иконами, упрашивая святых угодников вразумить Илью Романовича, чтобы тот наконец впустил в свое сердце Глебушку.

Борис долго топтался за дверью, не решаясь войти в комнаты брата. Он слышал стоны и жалобы старика и готов был расплакаться. Всему виной была его несдержанность, неумение хранить чужую тайну. Будучи любимцем папеньки, он никак не мог осознать, что к другим людям отец относится совсем иначе и то, что прощается обожаемому сыну, может вылиться в настоящее горе для других.

Наконец Борисушка решился и, тихонько постучав, открыл дверь. Глеб успел спрятать учебник под одеяло. Увидев брата, он сперва изумился, а потом, приняв строгий вид, свысока спросил:

— Зачем пожаловал?

— Я… так просто… проведать, — растерянно начал Борис. — На вот…

Он принес Глебу пирожное, которое готовилось каждое утро искусным кондитером-итальянцем исключительно для князя и его старшего сына. Сегодня это был сказочный домик, засыпанный снегом, из трубы на крыше которого высовывался веселый шоколадный чертенок. Борис поставил блюдце с пирожным прямо на одеяло, и Глеб, широко раскрыв глаза, удивленно рассматривал сказочный домик. Ничего подобного он в жизни не видел и потому на какой-то миг превратился в шестилетнего мальчика. Осторожно дотронувшись пальцем до рогов чертенка, Глеб испустил восторженный стон. Однако миг восторга был слишком краток.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация