Книга Ветер перемен, страница 20. Автор книги Андрей Колганов

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Ветер перемен»

Cтраница 20

Здесь, на входе, нам пришлось застрять на некоторое время, пока Раскольников выяснял имена и фамилии всех собравшихся, а затем, поднявшись к себе в номер, по телефону заказал для нас пропуска. Этот порядок соблюдался неукоснительно, поскольку в гостинице жили в основном сотрудники Коминтерна и товарищи, приезжавшие из-за границы.

Предъявив пропуска красноармейцу, стоявшему на посту при входе, мы все попытались загрузиться в лифт за красивой чугунной решеткой, но его габариты не были рассчитаны на такую толпу. Раскольников и Либединский остались внизу, дожидаясь, когда лифт вернется, выгрузив первую партию, и уже тогда поднялись на этаж, где располагался номер Федора Федоровича. Конечно, такому количеству людей у него было тесновато, но все так или иначе расселись вокруг стола, используя и стулья, и кресло, и диван, и даже кровать. Жена Раскольникова, Лариса Рейснер, оказалась дома и также присоединилась к нам. Ни ее, ни Радека, ни самого Федора, казалось, совершенно не смущал существовавший между ними любовный треугольник. А вот Лиду, судя по всему, заранее напрягала известная репутация Ларисы как роковой женщины, и она несколько раз бросала то на нее, то на меня откровенно ревнивые взгляды, несмотря на то что никаких видимых поводов к этому мы не давали.

Пока все рассаживались, Раскольников полушутливо спросил Радека:

– Ну что, Карл, ты еще не решил заняться художественной литературой? А то, смотрю, ты среди нашего брата-литератора все время крутишься, на собраниях всяких, диспутах и на конференции ВАПП все дни просидел.

Радек в ответ лишь рассмеялся, но тут к нему пристала Лида:

– Правда, Карл Бернгардович, откуда у вас такой интерес к писателям и поэтам?

Лицо Радека перестало улыбаться, он молчал некоторое время, а потом заговорил, как будто ни к кому персонально не обращаясь, а доводя свои мысли до всеобщего сведения.

– Я не верю ни гадалкам, ни цыганкам-предсказательницам. Я не очень-то верю даже в политические науки, в смысле их способности предвидеть, – произнес он, и было видно, что слова эти, в порядке исключения, не имеют даже и налета позы или фальши. – Единственные люди, которые способны хотя бы в какой-то мере предсказывать будущее, – это писатели и поэты. Так всегда было и так будет. Достоевский, Толстой, да и Чехов, к ним еще и Маяковского можно добавить – именно как поэта, не как политика, – знали, что грядет революция, и предчувствовали ее в своем творчестве. У людей творческих есть какое-то особенное чутье, некая способность выхватывать из калейдоскопа настоящего образ грядущего. А у прочих смертных такой способности нет.

Слушаю Радека и припоминаю, что эта идея через каких-нибудь пять – десять лет получит всеобщее распространение и даже приобретет нормативную окраску – литература сделается обязанной опережать жизнь. Сегодня же было видно, что для многих присутствующих эта мысль оказалась неожиданной. Радек же, похоже, не просто уверовал в свою идею, но и сделал из нее совершенно практические выводы. Он не только искал предсказаний будущего в художественной литературе и поэзии, но и собрался прямо сейчас ускорить этот процесс путем прямого опроса присутствующих писателей.

Лида слушала его, затаив дыхание, и я уж было начал подумывать, что слухи о дьявольском обаянии Карла Бернгардовича, нисколько не зависящем от его почти карикатурной внешности, родились не на пустом месте. И не пора ли уже мне начать ревновать?

Ответив Лиде, Радек немедленно выкатил ответный вопрос, вновь обращаясь ко всей аудитории:

– Вот вы, все вы – какое впечатление вы вынесли из писательской конференции? Скажи, Юрий, – на этот раз обращение было адресовано одному Либединскому, – как думают твои знакомые писатели насчет НЭПа? Долго ли он просуществует?

– Тебе это лучше знать, – иронично бросил тот в ответ, – ты же из нас ближе всех к партийному Олимпу!

Радека такой ответ привел в явное раздражение.

– Дело ни в каком не в Олимпе! – начал выговаривать он. – При чем тут партийная верхушка? Разве вы не понимаете, они рано или поздно должны будут сделать то, чего хочет народ! – Карл быстро овладел своим лицом и даже изобразил некоторое подобие улыбки. – И все же – какие ветры дуют среди писателей?

Либединский ответил, но довольно своеобразно.

– Поведай-ка нам, Дима, – попросил он Фурманова, – а зачем ты на конференции отстаивал необходимость в жесткой организации писателей, которая взяла бы на себя функции идеологического руководства писательским творчеством?

Не дав Фурманову собраться с мыслями, он сначала хладнокровно-менторским тоном, а затем постепенно впадая в запальчивость, продолжал:

– Я вот, например, действительно считаю, что это нужно: вроде как больному нужно горькое лекарство. Да, признаю, лекарство очень горькое. Но ты-то, ты, ты ведь кривил душой! Я же знаю, тебе противен НЭП, несмотря на официальную линию партии. И точно так же тебе противна всякая организация, ограничивающая свободу творчества. Я-то как раз понимаю необходимость НЭПа и необходимость жесткого ограничения свободы писательского творчества. Ты же в это не веришь! А о крепкой организации ты говорил либо из оппортунистических соображений или потому что ты – из немцев. В немецкой крови – тяга к порядку.

Замечаю, что Лида заметно насторожилась, опасаясь, видимо, резкой перепалки. Но Фурманов неожиданно рассмеялся:

– Ты, Юра, рассуждаешь, как тот милейший, но не очень умный врач из какого-то чеховского рассказа, кажется из «Дуэли». Тот считал, что все зло – от немцев и что все русские немецкого происхождения сохраняют все отвратительные черты немецкого характера! – Тут Фурманов резко посерьезнел и произнес: – Да, признаю, на конференции я кривил душой. Но делал я это вовсе не из каких-то там оппортунистических соображений, а потому что выступал от имени правления ВАППа и, значит, должен был проводить его линию. И ты угадал – я действительно полагаю, что ВАПП встал на неверный путь. Идеологическое руководство литературой, о котором мечтает ВАПП, очень легко может обернуться полицейским надзором, причем не только над буржуазными писателями и всякими попутчиками, но над всей советской литературой. – И тут Фурманов, резко сжав пальцы обеих рук в кулаки, весомо положил их перед собой на стол, будто демонстрируя зримый образ этого полицейского надзора. – Это неизбежно произойдет, – продолжал он, – и вовсе не потому, что руководители ВАПП все как один хотят сделаться полицейскими надзирателями в литературе. Это произойдет в силу объективных обстоятельств!

Машинально качаю головой и, не сдержавшись, бросаю: «Вот именно!» Да, никогда не предполагал, что у Фурманова в глубине души живет такое острое отвращение к идеологической полицейщине. Но за каким же лешим его тогда в ВАПП занесло?

Замечаю отсутствие в комнате Ларисы Рейснер. И когда же она вышла? Но тут она появилась в дверях с чайником в одной руке и с тремя стаканами с подстаканниками – в другой.

Вновь скашиваю глаза на свою подругу. Заметно, как она волнуется. Слова Фурманова задевают ее за живое, и она едва сдерживается, чтобы не вклиниться в спор. Ее пальцы тоже непроизвольно сжались в кулаки, она закусила губы и сверлит Фурманова взглядом своих чарующих глаз, которые сейчас, однако, сверкают только гневом. Между тем Дмитрий Андреевич торопливо развивал свою мысль дальше:

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация