Книга Второй Саладин, страница 47. Автор книги Стивен Хантер

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Второй Саладин»

Cтраница 47

Чарди неплохо это удавалось, судя по отчетам – до его провала. Данциг внимательно изучил досье, и если его ничуть не удивили одни обстоятельства – армейское прошлое, спорт, вспыльчивый нрав, нетерпение, – то поразили другие – к примеру, высокий коэффициент интеллекта. И разумеется, он ознакомился с окончательным заключением Сэма Мелмена: «В условиях стресса ненадежен».

Что ж, возможно. И все же этот Чарди на первый взгляд казался каким угодно, но только не ненадежным. Он производил впечатление бесстрастного, деловитого, даже прозаического человека. Ум у него, должно быть, неизобретательный, хотя и сосредоточенный. Он должен быть человеком дела, совершенно равнодушным ко всему, что выходит за рамки его тайного ремесла. Нелегко было представить его ковбоем, представителем простого народа в горах или джунглях, среди оружия и снаряжения.

– Мне говорили, мистер Чарди, что самый знаменитый курд всех времен – Саллах-ад-Дин Юсуф ибн Айюб, Саладин эпохи Крестовых походов, – сражался с Ричардом Львиное Сердце и освободил от крестоносцев практически все территории Палестины, за исключением нескольких приморских крепостей. Тем самым, пожалуй, закрепив за Крестовыми походами дурную славу, которая тянется за ними до наших времен. Вы знали об этом, мистер Чарди?

– Нельзя жить среди курдов и не слышать о Саладине, – пожал плечами Чарди. – Они, как и он, превосходные воины.

Он помолчал.

– Когда вооружены по-человечески.

– Они самобытный народ? Я всегда считал арабов самобытным народом, а они оказались просто-напросто дикарями. А курды? Вы не разочаровались в них?

Еще один провокационный вопрос. Откуда Чарди знать, что он понимает под самобытностью?

– Они одержимы. А одержимость всегда самобытна. Если они одержимы не вами.

Данциг улыбнулся. Чарди продолжал его удивлять. Этот человек обладал редкой способностью – поражать.

– Я так понимаю, вы их уважаете.

Чарди замкнулся и ничего не ответил, как будто ему было что скрывать. Данциг догадывался, что именно: свой гнев, свое презрение, свою ярость к нему, Данцигу, предавшему курдов. Но эти чувства были ему понятны. Чарди жил среди них, знал Улу Бега, возможно, даже сроднился с ними. В этом не было ничего необычного. И когда операцию пришлось прервать – по причине безотлагательной необходимости, – Чарди, как и многие другие, должно быть, смертельно обиделся.

Но Чарди не выражал своих чувств прямо. Он ответил лишь:

– Да, их поневоле зауважаешь.

И быстро помрачнел. Причина этой мрачности также не была загадкой. Чарди разделял убеждение, что курдская операция с самого начала была гиблым делом. Зачем тогда понадобилось в нее встревать, тратить деньги, жизни, если они не собирались держаться этого курса? Данциг не сомневался, что знает все его мысли наперечет: нужно было больше оружия, больше боеприпасов, больше ракет «земля – воздух», лучше организовывать связь и снабжение, применять более совершенные методы обеспечения, спутниковую связь, поддержку со стороны флота, бактериологическое оружие, психотропное оружие, дефолианты, тактическое ядерное оружие, открыть еще один фронт. Тогда бы все это тянулось и тянулось без конца в обозримом будущем, и в эту бездонную бочку улетало бы снаряжение, люди, надежды и мечты.

– Я так понимаю, вы недовольны тем, как все закончилось.

В Чарди заговорил спортсмен.

– Я ненавижу проигрывать, – признался он.

– Если припомните, в тот исторический момент во всем мире происходили определенные события.

Чарди хмуро кивнул. Нет, он лично этого не помнит, поскольку всю ту неделю провел в тюремной камере в Багдаде. Но теперь ему известно: республика Южный Вьетнам доживала последние дни.

– Это было весьма смутное и нелегкое время, – заметил Данциг.

– Да, – только и нашелся что ответить Чарди.

Его разум был не слишком интересен Данцигу. Но в целом он был очарован. Со спортсменом тоже не о чем говорить, но вид его завораживает, когда он бежит, наносит удар, уклоняется или что угодно еще. Эта сторона его личности – человек-в-действии, человек-воли, человек-силы, во всем своем ницшеанском величии, – картина, поражающая воображение. Данциг отчасти считал самого себя таким же, только в иной сфере – человеком, который управляет событиями.

Это, разумеется, не означало, что Чарди – уникум. Эти армейско-разведывательные типы имели свои пределы, равно как и свои области применения. Любопытно, что за плечами каждого из них было спортивное прошлое, они воспринимали жизнь, как игровое поле с определенными командами и определенными правилами, где, если происходит событие А, то, по логике вещей, за ним неминуемо должно следовать и событие В – разве не так? – и потому победа достается самому быстрому, самому сильному, самому мужественному.

Это убеждение было проникнуто тяжелым мужским сентиментальным фашизмом, мучительным юношеским надрывом. Лучше всех его выразил Киплинг, поборник империализма и певец британского духа девятнадцатого века, когда изобрел блестящий термин, в котором соединились одновременно спортивное, мужское и сентиментальное начало: Большая Игра. Теперь, разумеется, эта концепция устарела и вышла из обращения. В особенности потому, что мир экспоненциально усложнился, его пугающе густо наводнили разнообразные националистические группировки, секты и культы личности, фанатики и бешеными темпами развивающаяся техника, апогеем которой стало ядерное оружие.

Данциг принял в качестве модели более современную метафору, второй закон термодинамики, закон энтропии, который утверждал, что в любой замкнутой системе в долгосрочном периоде случайность, беспорядок, хаос всегда берут верх. Центр не выдерживает, и система распадается. Любое государство – система, его удел – распад. Но, учитывая эту всеобщую тенденцию, этот спиральный виток к коллапсу, которого не миновать даже самой необъятной системе, даже вселенной, в ходе процесса возможно кое-что спасти. Умный человек способен заставить закон энтропии работать на себя – или на свое государство.

Как в 1865 году продемонстрировал Клаузиус, энтропия возрастает совершенно непропорционально энергии, затраченной на ее производство. В качестве примера, объясняющего это, немецкий ученый приводил бильярд: разбивая пирамиду, биток передает энергию удара кия другим шарам, и хотя энергия системы таким образом претерпевает превращение и мгновенно возрастает, энтропия растет намного значительнее, что иллюстрируют шары, бешено разлетающиеся по всему столу.

И ведь это только в двух измерениях! А если вообразить ту же концепцию, примененную к трехмерному пространству? Последствия усложнятся немыслимо, неизмеримо!

Советский Союз инстинктивно понимал этот принцип и строил на нем свою злокозненную внешнюю политику. А у американцев с этим были некоторые затруднения – они не привыкли умножать беспорядок, это было не в их характере. Но для Данцига это значило, что его энергия – удар кия – может с помощью одного или нескольких шаров поразить многие цели. В результате энтропия будет огромной. В этом и состояла суть того, что в периодических изданиях именовали доктриной Данцига, на посылках у которого служили Чарди этого мира.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация