Книга Закодированный, страница 92. Автор книги Алексей Слаповский

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Закодированный»

Cтраница 92

Но тут же возникла у меня новая закавыка: как опознать, например, в Анатолии Ивановиче Анатолия Ивановича? Что наше имя? – спросил поэт, и сам ответил: звук пустой! Дать приметы. (Прилагаются приметы.)

При ходьбе правую руку следует слегка поднимать вперед одновременно с шагом левой ноги, а левая но… (зачеркнуто) левая рука поднимается одновременно с шагом правой ноги. Левая рука с левой ногой – нельзя. Держать руки неподвижными – тоже нельзя. Сегодня тренировался в коридоре во время тихого часа.

Анатолий Иванович, проходя, спросил: «Что это вы руками размахиваете?» Значит, перестарался. Утихомириться.

Который уже раз сосед справа Войлов, подозревающий себя, что он иностранный шпион по фамилии Вайль, на эту фамилию он откликается, досуг свой посвящает ведению протокола допроса, допросы у него с мордобитием – хлещет сам себя по щекам, но не громко и не больно, иначе прибегут успокаивать, а это хуже самого допроса, потом читает приговор и расстреливает себя: сперва встает у стенки, раскинув руки, произносит прощальную речь, потом отбегает, кричит «пиф-паф», бежит опять к стенке и падает, последние его слова всегда: «Похороните же вы меня в чистом поле!» – так вот, этот Войлов в который уже раз при сигнале на обед схватил мою кружку, своего у него ничего нет, поскольку он сам себя шмонает и все, кажущееся ему лишним, выбрасывает, зная об этом, на кухне для него держат специально стакан для чая, ложку, но он забывает, так вот, он схватил мою кружку и побежал. Я бросился за ним, поставил ему подножку и хотел уже поколотить хорошенько, но остановился. Вайль-Войлов стремительно поднялся и, уворачиваясь от пуль вражеских агентов, короткими перебежками двинулся к кухне, по пути что-то бормоча себе под мышку, где у него портативная радиостанция. А я не пошел на обед, я призадумался. Отчего во мне поднялось при виде Войлова, схватившего кружку, что-то мутное, жуткое, я ведь готов был его убить от досады. Кто поставил ему подножку, кто замахнулся кулаком: я или старуха? А кто остановил в воздухе кулак? Рассудим: если замахнулся кулаком – я, то остановила кулак – старуха. А если замахнулась кулаком – старуха, то остановил – я. Потому что не может же один и тот же человек и замахиваться своим кулаком, и останавливать свой кулак?

Опять думал о мужчинах и женщинах. И о красоте. На эти размышления меня натолкнули слова некоего Мякишинцева, сказавшего о Калерии Андреевне, заглянувшей в палату: «Все-таки красивая женщина!» Поэтому я и стал думать о красоте. Вот лицо. Ведь это загадка, как из разных компонентов слагается его симпатичность или, наоборот, неприятность. Положим, есть какие-то объективные вещи: слишком большой нос, слишком тонкие губы, слишком маленькие глаза. Но бывает, что и при большом носе, и при тонких губах, и при маленьких глазах – ничего себе, а бывает все правильно, аккуратно, расположено симметрично, а красоты – нет. И почему большие глаза – красиво? Кто нам это внушил? Я понял: нет, не ты делаешь выбор, не ты называешь красивое красивым, ты лишь подчиняешься канону. Я читал о мужчинах некоего современного, но полудикого племени, считающих красавицами женщин с большими животами, грудью, висящей до пупа, с маленькими и очень раскосыми глазами и вдобавок с максимальной кривизной ног, потому что чем кривее ноги, тем удобнее женщине взбираться на пальму, чтоб достать для любимого спелый плод.

После долгих устных раздумий делаю письменный вывод: люди ошибаются, красивые женщины на самом деле некрасивы, а некрасивые – красивы. Сделав это открытие, я подошел к Любочке и попытался объяснить ей, что она вовсе не так некрасива, как думают другие и как думает, вероятно, она сама. Вы, Любочка, если подумать, красавица, сказал я. Эффект неожиданный. Она взвизгнула, заплакала, убежала. Опять санитар Володя. Опять хамски не отвечает на мое: «Как идут дела?» – и крутит руки.

Я еще раз попытался объясниться с Любочкой. Избегает меня.


Я влюблен, это однозначно. Я сочиняю стихи.


Твоей шершавость бледной кожи –

как песок на холодном морском рассвете.

На стрелы Амура похожи

ресницы прямые редкие эти.


Длинно ущелье улыбки твоей,

желтизна зубов – как слоновая кость.

Глубока долина груди твоей,

где грусть – частый гость.

Надо бы, конечно, что-то в мужском роде, но я не подобрал такого слова, все слова, обозначающие смутное настроение, женского рода: тоска, меланхолия, хандра, печаль, маета. Уныние же среднего. Сплин – мужского, но иностранное слово, а я патриот.

Зная, что она не позволит мне прочесть стихотворение вслух, хотя я и репетировал, закрывшись в туалете, я переписал стихи на отдельный листок, нарисовал крокодила как символ любви, да, крокодила, а не голубя какого-нибудь, потому что крокодилы, я читал, любят долго и основательно, а от голубей никакой пользы, кроме инфекции, сложил вчетверо и, улучив момент, сунул ей в карман халата, она лишь вскрикнула и отшатнулась от неожиданности. Закрывшись в туалете, я услышал через некоторое время ее визг и плач, а потом крики: «Не могу больше, убью дурака, уволюсь!» Я огорчился.

Я успокоился. Больше того, я счастлив. Я понял, что она меня любит. В самом деле: размышляя, я набрел на идею, что ее визг и плач есть проявления любовных чувств – как у иной счастливый смех. Ее проклятия – объяснения в любви, но этого никто не понял, кроме меня. Ведь это совершенно случайно образовалось так, что люди договорились или привыкли, что смех – выражение радости, а плач – выражение печали. Даже и физиологически все наоборот, смех сотрясает организм, это может вызвать нежелательные последствия – например, язык даже можно прикусить. А плач слезами омывает глаза и улучшает зрение, одновременно организм освобождается от вредной жидкости, потеть тоже полезно, сам читал об этом. Значит, она, как и я, принадлежит к избранным, понимающим, что плач есть смех, а ругань – объяснение в чувствах. Я обеспокоился тем, что она теперь может подумать, что ее чувство ко мне безответно.

Не решаясь приблизиться к Любочке, я объяснился в любви, но косвенно, не произнося этих слов, я кричал ей: «Дура стоеросовая! Пришмандовка ясноглазая! Чудовище длинноногое! Сволочь нежнощекая!» Я рассчитывал, что нелестные эпитеты в адрес ее внешности усугубят силу произносимых наоборотных слов любви. Любочка была озадачена, не визжала, не плакала, но Володю на всякий случай позвала. Я встретил его холодно, не спросил о делах, сказал уничижительно: «Добрейший из людей! Я ценю твое благородство!» Это означало: «Скотиннейший из двуногих! Я презираю твою хамскость!» Он как-то сперва замешкался, но, человек рутины, запрограммированный, тупой, все же стал крутить мне руки, повел в палату с вечной своей присказкой: «Будешь хулиганить?» – не понимая, что хулиганят люди тогда, когда смирно лежат в своих кроватях, крики же, беганье и наскакивание – показатели благопристойности души.

Я совсем потерял голову. Я не ем, не сплю, думаю о Любочке. Издали посылаю ей ненавидящие взгляды. Она отвечает тем же, я счастлив. Но – не приближается ко мне.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация