Мягко стукнули двери, народ повалил, несостоявшееся происшествие осталось практически незамеченным.
– Дядя Степа в этот раз утопающего спас, – мрачно похвалил себя Звягин. – Свинья ты, братец. Нагорело бы дежурной по перрону, машинисту – а чем они виноваты? И ты не представляешь, видно, как омерзительно выглядело бы то, что отскребали от рельсов. А?
– Откуда вы взялись… – выдавилось с мукой.
Звягин оценил бледность, дрожь рук, зрачок во весь глаз.
– Надень шапку. Ну, что стряслось, парень? Пошли, пошли…
2. Вот так встречается волшебник
Декабрьский вечер резанул морозом – ресницы смерзлись; зима накатила ранняя, лютая, звенящая. Ленинград застыл в ледяном свете фонарей. Мерзлым дробным стуком отдавались шаги торопливых прохожих.
– Как тебя зовут?
– Ларион.
– А проще?
– Ларик…
Проблема поговорить по душам упирается во множество проблем. Это проблема времени: где взять его столько, чтоб никуда не торопиться. Проблема настроения: стрессовый, издергивающий ритм большого города отнюдь не способствует откровенной беседе. Проблема собеседника: не каждый в наше стремительное время терпеливо вникнет в твои беды. И далеко не в последнюю очередь это проблема места: вечерние кафе переполнены и суетны, в общежитиях бдят вахтеры и шляются знакомые, а дома ждет жена, укладываются спать дети, и соседи снизу стучат по трубе отопления, если вы топаете или гоняете музыку. Правда, Ленинград, как ни один другой город в мире, располагает к задумчивым прогулкам по набережным и паркам, стреловидным перспективам центра и тихим переулкам Петроградской стороны… Но только не при минус сорока.
– Куда мы?
– Фотографироваться…
Звягин увлек Ларика мимо заиндевелой колоннады Казанского собора в темную дугообразную траншею улицы Плеханова. Под обшарпанной аркой погремел в дверь, обитую жестью.
– Леонид Борисович? – Фотограф вытер пальцы о полотенце, перепоясывающее водолазный свитер. – Вам снимок? Или помещение?
– Или. Ненадолго. Как твой радикулит?
– Он сам по себе, я сам по себе – мирное сосуществование. Посидите пока, я последние сниму с глянцевателя.
Он воткнул кипятильник в розетку, не без некоторого изящества расположил чашки и печенье на колченогом столике.
– Ключи? – спросил Звягин, располагаясь в креслице, явно скучающем по родимой свалке.
– Бросите в почтовый ящик рядом с дверью, как обычно. – Вынул из лотка отскочившие с зеркального барабана фотографии, натянул полушубок, пожелал здравствовать и удалился.
В мятом кофейнике забурлила вода. Алые спирали электропечки волнами струили теплый воздух. Мягкие тени залегли по углам.
Звягин молчал, настраиваясь на волну собеседника, словно радиоприемник на дальнюю станцию: профессионализм хороших врачей и журналистов, умеющих чувствовать другого человека.
Молчание Ларика носило иную тональность: погруженный в себя, он пассивно соглашался, чтоб его хоть чем-то на время отвлекли от душевной боли.
– Это сделать никогда не поздно… – проговорил, наконец, Звягин. – И беда в том, что этим ничего не изменишь и ничего никому не докажешь…
– Я не хочу никому ничего доказывать… – не сразу отозвался Ларик.
– Устал?..
Выдох:
– Устал…
Горячий чай обжег, чашка грела руки.
– Без нее никак?..
– Без нее незачем.
– Она того стоит?
– «Не потому, что без нее светло, а потому, что с ней не надо света».
– И нет надежды?..
Ларик застыл, медленно погружаясь в свою боль и так же медленно возвращаясь к действительности.
– Кто вы?
– Дед-Мороз.
– Подарки делаете? – слабо, невесело улыбнулся.
– Такая работа.
– Что дарите? Жизнь, да? Зря…
– Уж кому чего надо.
– Что человеку действительно надо – того ему никто не подарит, – вздохнул Ларик с наивной многозначительностью юности.
– Подарит. Раз в жизни случается несбыточное. Один шанс из миллиона. Тебе выпало исключение, – тяжелым голосом сказал Звягин.
Ситуация вышла за пределы обычной. Сбивчивый взгляд Ларика фиксировал рубленое лицо, тонкий излом рта: странная сила угадывалась за вальяжной позой, сокрушительная воля – за мерной интонацией.
– Итак, ты встретил волшебника.
Звягин вынес из задней комнатки небольшой аквариум. За зеленоватым стеклом пошевеливала шелковистыми раскидистыми плавниками золотая рыбка.
– Она может выполнить только одно желание в год. Будущий – твой. Заказывай.
Ларик оцепенело уставился в выпученные глазки рыбки. Колкое тепло разлилось под ложечкой, толкнулось в мозг, в дрогнувшие пальцы. Ткань действительности распалась на миг, сказочное сияние качнулось в захламленном подвальчике…
Звягин подхватил его, тряхнул легонько:
– Ну! Решайся.
Падающая звезда, счастливый номер на билете, поезд по виадуку над головой, сесть между двумя тезками: «Загадай – желание – загадай – желание загадай – сбудется, сбудется, сбудется!» А!..
– Хочу, чтобы ОНА меня любила, – с огромной убеждающей силой прошептал Ларик.
Рыбка вильнула хвостом-вуалью и отвернулась.
– Хорошо, – сказал Звягин и отнес аквариум.
– Сделка состоялась, – сказал он.
– Каковы условия? – спросил Ларик тем тоном на грани шутки и серьезности, который в неуверенности допускает возможность и того, и другого. – Я продаю вам свою душу, расписываюсь кровью, иду к вам в рабство?
– Крови не люблю, – поморщился Звягин. – Мне ее и на работе хватает. А насчет души и рабства… Твое желание будет выполнено. Но ты станешь делать все, что я тебе прикажу.
– Что именно?
– Все! Не бойся – вреда никому не причиним. Согласен?
Ларик не столько колебался, сколько укреплял в себе желание поверить происходящему.
– Да!
Звягин аккуратно вырвал лист из блокнота, раскрыл старомодное золотое перо:
– Пиши. «Я, такой-то, тринадцатого числа месяца декабря сего года тысяча девятьсот восемьдесят шестого, будучи в здравом уме и твердой памяти, отдаю тело свое и душу в полное распоряжение хранителя сего, именующего себя доктором Звягиным, от настоящего часа и до того, как он в обмен на полученное дарует мне навечно любовь… – пиши ее имя и фамилию, – диктовал Звягин, – взяв с меня клятву, что я сохраню верность ей до гроба, и да будет воля его для меня священна». Число, подпись.