– В самом что ни на есть прямом. Только обычно
заговор устраивают для свержения существующего строя, а мой заговор существует
для его спасения. Наша с вами страна висит на краю бездны. Не удержится, ухнет
в пропасть – всему конец. Тянет ее, многострадальную, к погибели могучая
сатанинская сила, и мало тех, кто пытается этой напасти противостоять.
Разобщенность, падение нравственности, а пуще всего безверие – вот гоголевская
тройка, что несет Россию к обрыву, и близок он, воистину близок! Пышет оттуда
огнь и сера!
Переход от мягкоречивой рациональности к
пророческому пафосу произошел у Константина Петровича естественно, безо всякой
натужности. Обер-прокурор несомненно обладал незаурядным даром публичного
оратора. Когда же страстный взгляд неистовых глаз и весь заряд духовной энергии
устремлялся на одного-единственного слушателя, сопротивляться этому натиску
было невозможно. А ему и не нужно выступать перед толпами, подумал
Бердичевский. Ему достаточно аудитории из одного человека, ибо человек этот –
самодержец всероссийский.
И стало Матвею Бенционовичу поневоле лестно.
Как это сам Победин тратит на него, мелкую сошку, весь пыл и жар своей
государственной души?
Пытаясь все жене поддаться обер-прокуророву
магнетизму, статский советник сказал:
– Простите, но я не понимаю вот чего... – Он
сбился и начал сызнова – тут нужно было очень осторожно выбирать слова. – Если
выстроенная мною версия верна, то причина всех случившихся... деяний господина
Долинина – намерение во что бы то ни стало уничтожить сектантского пророка
Мануйлу. Для того чтобы достичь этой цели, а также замести следы, господин
действительный статский советник не остановился ни перед чем. Понадобилось
устранить ни в чем не повинную монахиню – пожалуйста. Даже крестьянскую девочку
не пожалел!
– Что еще за девочка? – прервал его Победин,
недовольно взглянув на Сергея Сергеевича. – Про монахиню знаю, про девочку –
ничего.
Долинин отрывисто ответил:
– Это Рацевич. Профессионал, но увлекающийся,
к тому же оказался с гнильцой. Я уже говорил: это была моя ошибка, что я
привлек его к нашему делу.
– Ошибки могут случаться с каждым, – вздохнул
обер-прокурор. – Господь простит, если заблуждение было искренним. Продолжайте,
Матвей Бенционович.
– Так вот, я хотел спросить... Что в нем
такого особенного, в этом мошеннике Мануйле? Почему ради него понадобились все
эти... всё это?
Константин Петрович кивнул и очень серьезно,
даже торжественно произнес:
– Вы и в самом деле умнейший человек. Прозрели
самую суть. Так знайте же, что субъект, о котором вы упомянули, заключает в
себе страшную опасность для России и даже более того – для всего христианства.
– Кто, Мануйла? – поразился Бердичевский. –
Полноте, ваше высокопревосходительство! Не преувеличиваете ли вы?
Обер-прокурор грустно улыбнулся.
– Вы еще не научились верить мне так, как
верят мои единодушники. Я могу ошибаться или умом, или сердцем, но никогда и
тем, и другим сразу. Это дар, ниспосланный Господом. Это мое предназначение.
Верьте мне, Матвей Бенционович: я вижу дальше других людей, и мне открывается
многое, что от них закрыто.
Победив смотрел Бердичевскому прямо в глаза,
чеканил каждое слово. Заволжский прокурор слушал как завороженный.
– Всякий, кого касается Мануил, заражается
смертельной болезнью неверия. Я сам говорил с ним, почувствовал эту
обольстительную силу и спасся одной лишь молитвой. Знаете, кто он? – перешел
вдруг на страшный шепот Константин Петрович.
– Кто?
– Антихрист.
Слово было произнесено тихо и торжественно.
Бердичевский испуганно моргнул.
Вот тебе на! Самый влиятельный человек в
государстве, обер-прокурор Святейшего Синода – сумасшедший. Бедная Россия!
– Я не сумасшедший и не религиозный фанатик, –
словно подслушал его мысли обер-прокурор. – Но я верую в Бога. Давно знал, что
грядет Нечистый, давно его ждал – по всем объявленным приметам. А он,
оказывается, уже здесь. Невесть откуда взялся, бродит по Руси, принюхивается,
приглядывается, ибо спешить ему некуда – дано ему три с половиной года. Сказано
ведь в Иоанновом Откровении: «И даны были ему уста, говорящие гордо и
богохульно, и дана ему власть действовать сорок два месяца. И отверз он уста
свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя Его, и жилище Его, и живущих на небе. И
дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над
всяким коленом и народом, и языком, и племенем. И поклонятся ему все живущие на
земле, которых имена не написаны в книге жизни у Агнца, закланного от создания
мира».
Эти грозные и смутные слова взволновали Матвея
Бенционовича. Победин уже не казался ему безумцем, однако и поверить в то, что
жалкий проходимец Мануйла – тот самый апокалиптический Зверь, было невозможно.
– Знаю, – вздохнул Константин Петрович. – Вам,
человеку практического ума, поверить в такое трудно. Одно дело про Антихриста в
духовной литературе читать, и совсем другое – представить его среди людей, в
наш век пара и электричества, да еще в России. А я вам вот что скажу, – вновь
воспламенился обер-прокурор. – Именно в России! В том и смысл, и предназначение
нашей страны, что ей предписано стать полем битвы между Светом и Тьмой! Зверь
выбрал Россию, потому что это особенная страна – она, несчастная, дальше всех
от Бога, а в то же время всех прочих стран к Нему ближе! И еще оттого, что
давно уже идет у нас шатание – и порядка, и веры. Наша держава – слабейшее из
звеньев в цепи христианских государств. Антихрист увидел это и приготовил удар.
Мне ведомо, что это будет за удар, – он сам мне признался. Вам с Сергеем
Сергеевичем про то знать не надобно, пусть уж на мне одном будет тяжесть
знания. Скажу лишь одно: это удар, от которого наша вера не оправится. А что
Россия без веры? Дуб без корней. Башня без фундамента. Рухнет и рассыплется в
прах.
– Антихрист? – нерешительно повторил
Бердичевский.
– Да. Причем не иносказательный, вроде
Наполеона Бонапарта, а самый что ни на есть настоящий. Только без рогов и
хвоста, с тихой, душевной речью и ласкательным взором. Я чувствую людей, знаю
их. Так вот, Мапуил – не человек.
От того, как просто, буднично была произнесена
эта фраза, по спине Матвея Бенционовича пробежали мурашки.
– А сестра Пелагия? – слабым голосом
проговорил он. – Разве она в чем-то виновата?
Обер-прокурор сурово сказал: