Книга Час перед рассветом, страница 31. Автор книги Татьяна Корсакова

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Час перед рассветом»

Cтраница 31

Отца Саня признал не сразу. Да и можно ли было признать в этом измученном, избитом до полусмерти, привязанном к колесу телеги человеке его отца?!

Звери! Ироды!

Кровь прилила к лицу, громко застучала в висках.

Ну, так где твой щенок прячется? — Чудо спихнул с коленей Аленку, подошел к отцу. — Думаешь, не найду?

Отец не ответил, лишь устало прикрыл глаза.

Про семейные деньги уже не спрашиваю. — Чудо говорил так тихо, что Саня скорее догадывался, чем слышал. — То, что мне причитается, я и сам возьму, дорогой братец. И знаешь, кто мне в этом поможет?

Зою не трогай! Заклинаю! — Голос отца был слабый, как у старика.

Не трону. Будет жить твоя Зоя. Только вот обещать, что жизнь эта будет лучше смерти, не могу. — Чудо достал из-за голенища волчий нож, повертел в руках. — Помнишь, брат, наш давний разговор? Помнишь, как я давал тебе шанс? Зря ты тогда отказался, нынче я совсем другой человек, сантименты мне чужды.

Ты не человек, Игнат. — Отец открыл глаза, во взгляде его была жалость. — Ты чудовище.

А пускай и так! — Чудо усмехнулся. — Тебе об этом уже тревожиться не нужно. Пришло мое время! Таким, как я, сейчас раздолье! А об фамильных ценностях можешь не волноваться, Зоя мне все рассказала, чтобы тебя больше не мучил. Глупые вы людишки, смешные! Вами так легко управлять. Ради несуществующей любви готовы собой жертвовать.

Отпусти Зою, тебе же только золото нужно. — Отец подался вперед, окровавленные веревки впились в истерзанную плоть.

Не только. Ошибаешься, брат. — Чудо покачал головой. — А Зою я отпущу, вот только захочет ли она от меня уходить. Подарок мой, смотрю, так и не сняла.

Какая же ты сволочь, Игнат. — Отец пытался встать с колен, но веревки не позволяли.

И мальчонку вашего я найду. Найду, но убивать не стану, воспитаю, как родного. Будет он таким, как я, про вас, родных родителей, даже и не вспомнит. И до Лешака доберусь. Что, думаешь, я не знаю про твоего лесного дружка? Найду, дай только срок. Шкуру с живого сдеру на глазах у твоего щенка. Пусть учится.

Не смей! — Слабый голос отца потонул в хохоте Чудо.

Эй, народ! — Он обвел дворовых тяжелым взглядом, от которого бабы и мужики испуганно втянули головы в плечи, а малыши заревели в голос. — Нет больше барского ига, а есть власть рабочих и крестьян! И тот, кто все эти годы проливал пролетарскую кровь, сегодня прольет свою!

Волчий нож блеснул на солнце, а в следующее мгновение из разрезанного горла отца хлынула алая кровь.

Папка! — Саня вмиг забыл об осторожности, почти оглохнув от обрушившегося на него безумия, с ножом бросился на Чудо.

И успел, и добежал, увернувшись от кинувшегося на перехват Ефимки, и даже полоснул ножом человека, который и не человек вовсе. Да только вот не убил…

А вот и щенок! — Нож упал на пыльную землю, а в вывернутой руке молнией вспыхнула боль. — Сам пришел. — Чудо разглядывал его почти с доброжелательным интересом, на сочащуюся кровью щеку не обращал внимания.

Подоспевший Ефимка сбил Саню с ног, вцепился сзади в волосы с такой силой, что из глаз хлынули слезы.

Вот оно, значит, как. — Рукоятью нагайки Чудо коснулся Саниного подбородка. — А ведь я должен был догадаться… Ефимка, пусти!

Чудо, он же тебя убить хотел!

Это? — Он коснулся порезанной щеки, поддел носком сапога Санин нож. — Меня таким не убьешь. Слышишь, щенок?!

Он говорил, а за его спиной захлебывался кровью Санин папа, и помочь ему Саня никак не мог. Близкая смерть уже набросила мутную кисею на голубые папины глаза. Саня заплакал… Ненавидел себя за слабость, но не мог остановиться.

Что с ним делать? — Ефимка толкнул его в спину, швырнул на пропитанную отцовской кровью землю. — Может, тоже того?..

В погреб! — велел Чудо. — И часового приставь. Да проследи, чтобы не напился часовой. За мальчишку отвечаете головой, он мне нужен живым.

Зачем? Прирезать — и дело с концом. Я считаю… — Одноглазый Ефимка не договорил, рухнул на землю, сбитый невероятной силы ударом.

Тебе незачем считать, — сказал Чудо ласково. — Тебе нужно делать, что велят…

ДЭН

Идея родилась внезапно, во время погрузки волка в багажник. Дэна как молнией ударило, смысл послания вдруг стал почти ясен. Кораблик на волнах… В окрестностях был только один кораблик. По крайней мере, тринадцать лет назад…

Дебаркадер стоял на прежнем месте. Лишенный человеческого внимания, с облупившейся краской и проржавевшими бортами, он был похож на «Летучего голландца».

Дэн осторожно ступил на кое-где прогнившие сходни. Матвей шагнул следом.

— Думаешь, он хотел, чтобы мы пришли сюда? — спросил удивленно.

— Не знаю, давай просто взглянем. — Дэн спрыгнул на палубу, осмотрелся.

На палубе не было ничего, достойного их внимания. Сломанные скамьи и мусор не в счет. В рубке тоже не оказалось ничего интересного, но здесь Дэн задержался подольше, внимательно изучая стены. Что искал, он и сам не мог сказать, но внутренний голос велел быть настороже, чтобы не пропустить что-нибудь действительно важное.

Люк, ведущий в трюм, проржавел. Дэну пришлось приложить усилия, чтобы его открыть. По железной лестнице они с Матвеем спустились вниз.

В трюме было темно, света, проникающего в мутные, затянутые паутиной иллюминаторы, один из которых был разбит и щерился осколками стекла, едва хватало, чтобы осмотреться. Если когда-то это мрачное место и служило Туристу кают-компанией, то вкусы у него были явно спартанские. Из мебели в трюме имелся лишь сбитый из сосновых досок лежак с прогнившим от сырости тюфяком да колченогий стул. Дэн присел на край лежака, потер виски. По всему выходило, что они пошли по ложному следу…

— Что это? — Матвей носком кроссовка поддел лист старой газеты, присел на корточки, присмотрелся. — Дэн, видишь эти пятна? Похоже, это кровь.

Кровь была и на тюфяке. Если, конечно, бурые пятна — это кровь, а не что-то другое. И появиться они могли в любое время, да хоть на прошлой неделе, но сердце забилось вдруг отчаянно быстро. Дэн вскочил на ноги, сдернул тюфяк на пол и перестал дышать…

На досках лежака чем-то очень похожим на кровь с детской старательностью было выведено «127», только им с Ксанкой понятное число. Сто двадцать седьмой сонет Шекспира — вот что это означало! Любимый Ксанкин сонет, тот, который Дэн за эти годы выучил наизусть. Ксанка была в этом трюме, лежала на этой самодельной кровати, оставила ему послание, написанное кровью. Она ждала, что он станет ее искать и найдет, а он даже не попытался…

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация