Книга На первом дыхании, страница 16. Автор книги Владимир Маканин

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «На первом дыхании»

Cтраница 16

— Да.

— И не отменили ее? Не перенесли?

— Не отменили.

* * *

Меня трясло. Такого со мной просто никогда не бывало. Я, скажем, говорил по телефону, и у меня получалось примерно так:

— Зд-д-д-дравствуйте.

А звонил я по поводу работы — в то утро мне как раз повезло, я нашел работу. Внештатную и оплачиваемую. То, что нужно. А ведь я и звонить-то пошел в то утро лишь по выработавшейся привычке. Меня трясло, и я еле попадал монетками в щель.

— И п-п-приступить я, вид-д-димо, м-м-могу завтра? — выстукивал я зубами.

— Да. Пожалуйста.

Заика я или нет, их не волновало. Работа была связана с техническими текстами. Из иностранных журналов. Перевод. И не столько сам перевод, сколько его толкование применительно к конкретной теме. Это у них называлось «теоретической выжимкой». Меня это и вовсе устраивало, потому что я мог делать дело где угодно. Хоть в метро. Хоть на улице. Хоть в больничном коридоре. Раз в две недели относить переведенные тексты в НИИ. Раз в две недели получать за это деньги. Небольшие, но все же.

А убивало меня — совпадение. И надо ж так, что я нашел работу как раз сегодня, когда оперируют, в этот же день, в это же самое утро. Удача, но не за счет ли Гальки?.. Тут поневоле станешь мнительным.

* * *

— Мама, но ведь я звоню тебе каждую неделю — по-моему, это не так уж редко.

— Неужели нельзя выкроить двух-трех минут…

— Не получается.

Она вздохнула. Она, как всегда, хотела письма.

— Может быть, ты подружился с какой-нибудь девушкой?

— Если подружусь, я обязательно тебе напишу.

Она опять вздохнула:

— Ты, Олежек, у меня мальчик неглупый. Но старомодный мальчик…

— Какой уж есть, мама.

— Уж очень ты робок с девушками. И вообще с людьми — слишком уж ты робеешь. (Матушка верила в это свято и неколебимо.)

— Природу не переделаешь, мама. — Я вздохнул.

— Застенчивость сейчас не в моде, Олежек, — ты больше шути, больше смейся. Ладно?

— Постараюсь, мама.

— Девушки это любят.

И тут же она воскликнула. Радостно. Звонко:

— Иди… Это Олег… Это Олег звонит… Как удачно!

Я понял, что сейчас буду говорить с двоюродным братцем Василием. О смысле жизни. Потому что о чем же еще можно говорить с десятиклассником, который сотворил из тебя кумира. Сотворил на расстоянии. Питаясь рассказами моей матушки.

— Здравствуй, Олег, — сказал малюточка басом.

— Привет.

На большее его не хватило. Замолк. Онемел как рыба.

— Ну как дела? — Я принялся его тормошить. — Чем занят?

Он молчал.

— Что сейчас читаешь?

— Изучаю теорию множеств.

— Это славно. Это сгодится.

— Что вы мне посоветуете, Олег, — не выдержал, перешел на «вы», — в общем плане моего развития?

При таких вопросах спрашивающий сильно и глубоко потеет. Я подумал и ответил: солидности.

— Чего?

— Солидности. Ученый должен быть прежде всего солиден. И непременно — режим дня.

— Режим — понимаю… Но не всегда выдерживаю.

— Плохо.

— Но я буду стараться.

— Непременно. Наука требует огромной отдачи. Наука забирает человека целиком. С потрохами.

И так далее. И так далее.

Глава 7

Но я проскочил. У меня так частил пульс, что я боялся попросту где-нибудь упасть. В мозгах тикало, как в апрельскую капель. А они, медбратья, стояли в дверях — в белых халатах. Почему-то вдвоем. Рагулин и Лутченко. Ну, быки, думал я, держите меня крепче. За это вам платят.

Прорвавшийся, я долго блуждал по этажу — тыкался и заглядывал, как слепой щенок. Спросить я не решался. И наконец — сам увидел. Ее везли на каталке. Не торопясь. Операция только что кончилась.

— В какую палату? — спросил я. Голос мой выдал нечто хрипловатенькое и тусклое. Будто я год перед этим провел в молчании. — В какую? — переспросил я.

На меня посмотрели, как на совсем глупенького. Сестра сказала:

— В послеоперационную, конечно. А вы кто?

Но я уже был далеко.

Одним духом я нырнул на этаж ниже. Пробежал коридор. И опять вверх — вынырнул. И теперь они должны были еще раз пройти мимо меня. Вот они. Две сестры толкают каталку. Усатый хирург сзади. Облизывает усы. И еще кто-то — целая бригада.

Галька лежала, выставив к потолку подбородок и голую шею. Под наркозом. Голова покачивалась от движения каталки. Глаза закрыты — две тоненькие щелочки синевы, больше ничего. Лицо как мел. Не Галька.

Теперь был нужен простор. Пространство. Меня что-то душило и давило. Я вошел в уборную, заперся, распахнул окно — и вывесился наружу, сколько мог. Я дышал. Меня обдавало холодом. Был виден большой кусок неба.

* * *

Я все-таки подошел к усачу, когда опять увидел его в коридоре. Как-никак он после операции. Малость чокнутый. И не станет спрашивать, кто я. Не сдерет с меня мой белый халат.

— Прошла успешно, — ответил он.

— И это уже определенно? — Я спросил еще раз, получалось несколько назойливо, но мне плевать.

Усач улыбнулся. Очень скромен. Скромняга. Ей-богу, лет тридцать. Не больше.

— Определенно — будет завтра. Или послезавтра, — сказал он.

Я спустился вниз.

В вестибюле гудел народ. Никого не пускали. Сегодня было здесь что-то особенное. Я вдруг увидел мужа Гальки.

— Привет.

— Привет.

Это у нас обоих вырвалось, от неожиданности. И тут же оба осеклись — сообразили, что к чему. И стояли оба подчеркнуто спокойные. Каренин и Вронский. А она — в опасности. Только наоборот: красив был, пожалуй, Каренин. А Вронский был в белом больничном халате и держал свернутый в трубочку лист бумаги (этот лист я брал с собой для пущей представительности).

— Операция закончилась. Кажется, успешно, — сообщил я.

— Знаю, — кивнул он.

У меня не лежала душа с ним контачить. Если б не такой день, я б и разговаривать с ним не стал.

— Откуда у тебя халат? — спросил он.

— Какая разница!

— Разницы никакой. Просто спросил. Теперь и в халате не пускают.

— Почему же?

И тут выяснилось, что в больнице объявлен карантин. Что по Москве прокатился грипп. Сезонный.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация