Книга Ярость берсерков. Сожги их, черный огонь!, страница 22. Автор книги Николай Бахрошин

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Ярость берсерков. Сожги их, черный огонь!»

Cтраница 22

Она – не хуже. Впрочем, нет. Как не хуже, вон исцарапана вся, как шелудивый поросенок.

Некрасивая она сейчас. Знала это. По правде сказать, Бьерн с его тлеющей головешкой вместо мужского огня своим натиском только раззадорил. Разбудил старый свей в ней женскую внутреннюю игру. Сельга на руках у Кутри первый раз в жизни почувствовала, как безудержно женщина может хотеть мужчину. Поняла подруг, протирающих на Купалу и на другие теплые торжества спины до волдырей с кем ни попадя.

Только бы он, Кутря, услышал ее бессловесный зов, лихорадочно думала она. Прижал бы к себе не как ношу – как самую желанную. Она бы приняла его в себя и уже не выпустила. Не открывая глаз, она даже немного помогла ему понять, сомкнула руки у него на шее.

Он не понял. Или брезгует? Одно дело – когда родичи. Сельга знала, видела, родичи, бывает, и в очередь берут друг друга, если приспичит. А свей чужой. Всякий побрезгует…

Нет, не понял он, не услышал ее беззвучный зов.

Галопом, словно конеподобное божество Полкан, Кутря дотащил ее до избы, стуча зубами и сердцем. Аккуратно устроил на лежанку. Сельга так и не открыла глаз.

Ушел. Старая Мотря выгнала. И его, и всех остальных.

А потом Сельга вдруг громко и безудержно зарыдала. Как маленькая. Как будто сразу все навалилось – испуг от свея, боль от царапин, обида на Кутрю за его невнимание.

Она долго плакала. Старая Мотря сидела рядом и ласково гладила ее по волосам. Негромко напевала что-то, как когда-то в детстве…

7

Я, Кутря, сын Земти, сына Олеса…

Моего деда Олеса родичи уважали. Он был великий охотник, редкий день проходил у него без добычи. А рыбу вообще сквозь воду видел, понимал, где и сколько ее можно взять сетями. Олес на рыбалке – походный князь, всегда улыбались родичи. Во время очередного бредня дед насмерть простыл в реке и помер совсем еще крепким.

Отца Земтю так не уважали. Сказать по правде, родичи над ним посмеивались. Шатало-ботало, говорят они про таких. Работать отец не любил. На охоту или рыбалку его тоже, бывало, жердиной не выгонишь. А что, мать пыталась иногда, она была сильнее. Колотила его. Но только в избе, конечно, чтоб не было ему позора от родичей. Как, почему они сошлись жить вместе, я до сих пор не пойму. Разные они были. Отец – невысокий, щуплый, не цепкий рукой и не крепкий в работе, и мать – высокая, дородная, сильная и телом, и хозяйственной сметкой. Ее родичи даже больше уважали.

Днями отец все больше сидел на завалинке – земляной насыпке вокруг избы для тепла снизу – и загадывал дела на будущее. Великие дела, небывалые. Загадывать он был мастер, это все признавали.

– Вот если бы, – говорил он, – поймать великана Верлиоку, да выколоть ему последний глаз, чтоб не сбег, да заставить на себя ворочать. С его-то великанской силой сколько работы можно сотворить за день, а? То-то…

– А как же ты, дяденька Земтя, ему глаз выколешь, он же высокий, не дотянуться, – спрашивали его ребятишки.

Только они и кружились вокруг него как мухи, взрослым родичам его байки давно уже надоели. Байки хороши, когда живот переваривает вечернее кушанье, а тело нежится усталой истомой. Днями нужно работу ломить…

– Так лесенку можно приставить, – невозмутимо отвечал отец.

– Ага, лесенку, хитрый какой! Ты его поди поймай сначала!

– Ну, я же говорю – сначала поймаем…

Чего он только не придумывал! Изловить в реке самую большую рыбину и запрячь ее в челн, кататься по Иленю от верхов до низов. Вырастить дерево до самого неба, залезть туда и хлебать ложкой белые облака, как гороховый кисель с медом. Или украсть у Бабы-Яги летучую ступу, чтоб отправиться на ней торговать в теплые страны. Или поймать огромным силком Чудо-Юдо-Змея и приковать его в три заговоренных железа на опушке леса. Только заговорить надо по-особому, крепко-накрепко, иначе порвет. И пусть Чудо-Юдо своим нутряным огнем выжигает падь под посевы. Чем плохо? Или, к примеру, можно собраться всем родом, построить деревянный настил через Илень-реку. Чтоб ходить на охоту либо по грибы-ягоды на тот берег.

Да что ж тебе, дяденька, на этом берегу грибов-ягод мало? – удивлялись ему даже дети. А ну как мохнатый лесной человек Ети придет с того берега, всех накормит погаными грибами через задний рот до самого сыта. Взрослые родичи, проходя мимо и останавливаясь послушать, махали на него руками. Мол, горазд же ты, Земтя, словеса городить, у тебя всегда семь верст до небес, да все околицей…

Хотя, конечно, худые слова о родителях только вороги говорят. Я его не ругаю. Наоборот. Я его любил. Сказать по чести, больше, чем мать, вечно озабоченную хозяйскими хлопотами. Я помню, он был добрым, подолгу возился с нами, ребятишками. Без конца рассказывал нам сказы и байки про невиданное. Ребятишки, свои и соседские, днями слушали его, открыв рот и развесив от волнения сопли. Я до сих пор вижу как наяву его щуплую фигуру, притулившуюся на завалинке и завернутую в потертую телогрейку меха зимней лисы. Завороженные ребята обступили его, сидят рядом на чем придется, слушают. А его неторопливый, богатый игрою голос то набирает силу, то опускается до страшного шепота, от которого по спине холодные ползают мураши.

Да, отец рассказывал ярко, сочно, будто своими глазами видел. Вернее, хотел увидеть. Думаю, от него и передалась мне тяга к скитаниям, что дернула меня ударить по рукам с коварными булгарскими гостями. Отец тоже собирался походить по миру, говорил об этом. Налившись пивом или брагою, часто начинал собираться. Только мать его не отпускала. Кончались его походы под лавкой, куда она загоняла его отсыпаться, задвинув для верности тяжелым ларем, чтоб ночью не выбрался по пьяной удали.

Черный мор прибрал отца в одночасье вместе с матерью и тремя младшими братьями. Соседи взяли меня к себе, вырастили, как своего. Тогда многие ребятишки уходили в другие семьи. Черный мор в ту пору не только нас, но ближние роды прополол. Досталось и оличам, и витичам, и косинам от его свирепства.

Я вырос не хуже других. Конечно, все родичи – одна семья. На своих и чужих никого не делят. Известно, если люди бросают старых и малых, они сами роют себе могилу – ход в подземный огненный мир Кощея Костлявого, который после суда Вия Всевидящего кинет их на вечное терзание лютому, как бешеный зверь, Злебогу. Но мне отца долго еще не хватало. Скучал по нему, разговаривал с ним, уже мертвым…

Одного мне до сих пор жалко. Малым я еще был, когда отец ушел в Ирий. Толком не поговорил с ним по-взрослому Теперь, вспоминая его, я думаю, не такой уж он был пустой человек, как считали многие. Просто видел все по-другому. Красивый мир видел он вокруг себя. Вот бы расспросить его обстоятельно. Самому рассказать…

* * *

Я тоже повидал этот красивый мир. Побродил по Яви. Не такой уж он и красивый, как рисовался отцу. Трудно люди живут. Крови чужой никто не жалеет, но это тоже не приносит им счастья. Я думаю, боги нарочно так все устроили, чтобы люди легко, без жалости расставались с Сырой Матерью и улетали вверх. Им, богам, конечно виднее, как обустроить жизнь в Яви…

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация