Книга Бедный попугай, или Юность Пилата. Трудный вторник, страница 40. Автор книги Юрий Вяземский

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Бедный попугай, или Юность Пилата. Трудный вторник»

Cтраница 40

Услугами Кальпурнии, прекрасной жены Мессалы, он теперь не пользовался, решив «рыбачить» самостоятельно и впоследствии не выслушивать упреков.

Второй заброс. С Лицинией он познакомился на Марсовом поле, возле Септы — там около статуи кентавра Хирона была маленькая лавка, в которой продавали различные восточные сладости и заодно корм для домашних птиц. Юная вдова туда часто наведывалась, не только придирчиво выбирала корм для своего попугая, но с интересом следила за тем, что и для кого выбирают другие покупатели.

Услышав, как некий молодой господин попросил у торговца маленьких белых мышек, Лициния обернулась к незнакомцу и томным голосом спросила: «Мышки? Живые? Можно спросить, для какого питомца?» Голубок ей со скромной учтивостью поведал, что у его друга в доме живет маленький парфянский филин, которого чрезвычайно трудно кормить, потому что он питается только мелкими живыми грызунами, непременно белого цвета.

Белых мышек в лавке, разумеется, не оказалось, и Голубок лавку покинул.

Но скоро Лициния и Голубок снова встретились, в той же лавке. «Удалось найти мышек?» — спросила вдовица. «Удалось. Но не здесь», — последовал ответ. «А где? Ты знаешь другие места?»… И так, слово за слово, как бы сам собой составился небольшой разговор, из которого Лициния узнала, что юный господин увлекается птицами, исследует их повадки, изучил греческую, этрусскую, парфянскую и даже египетские мифологии и про каждую птицу может рассказать: какому божеству принадлежит, какие тайны может приоткрыть людям, ну, и тому подобное.

«А мне как-нибудь расскажешь?» — словно невзначай спросила Лициния.

«Сейчас, к сожалению, очень тороплюсь. Но в любой другой момент — к твоим услугам», — вежливо склонил красиво причесанную голову наш Голубок.

Встречу назначили на следующий день в «Помпеевой тени», в портике при театре Помпея Великого.

Начался третий заброс. Часто встречались в различных портиках, на Марсовом поле и в некоторых садах. И каждую встречу Голубок ей рассказывал о птицах: об орлах Юпитера, о павлинах Юноны, о болтливых воронах, о совах Минервы, о рыбном орле Весты, о дятле Марса и, в заключение, о голубях и воробьях Венеры. Он к этим рассказам хорошо подготовился. Специально для этого попросил Помпея Макра познакомить его с поэтом Эмилием Макром — дальним родственником Помпея, автором дидактической поэмы «Происхождение птиц». И каждый раз рассказывал о какой-нибудь одной птичьей породе, но обстоятельно, вдохновенно…

Я однажды подкрался к тому месту, где они встретились — кажется, в портике Октавии, но я могу ошибаться, — и издали прислушивался и наблюдал. Голубок был искренне увлечен своим рассказом и одухотворенно красноречивым. Голос его был певучим, мелодичным, мне показалось, чарующим. Холеные руки изредка птицами взлетали ввысь… Протействовал и преобразился, клянусь поясом Венеры!..

И после одного из таких рассказов Лициния томно и задумчиво попросила: «Расскажи мне о попугае». На первый раз Голубок сделал вид, что не расслышал ее просьбы. На второй — будто испугался и пробормотал: «О попугае?.. Ты хочешь о попугае?.. Хорошо… Я подумаю…» На третий прикинулся, что забыл о своем обещании, а когда Лициния ему укоризненно напомнила, нахмурился и ответил:

«О попугае не хочу тебе рассказывать».

«Почему?»

«Очень непростая птица… Боюсь тебя напугать».

«У меня дома живет попугай», — холодно улыбнулась Лициния.

«Я знаю».

«Откуда?»

«Я видел, что ты покупаешь в лавке. Маковыми зернами обычно кормят попугаев»…

В тот раз Голубка впервые пригласили в дом Лицинии Квинтии.

Четвертый заброс. Попугай был и вправду особой породы: изумрудно-зеленый, красноплечий, с желтой грудкой, с пунцово-шафрановым клювом. В Риме к тому времени было уже достаточно попугаев. Но такого, как говорил Голубок, он ни разу не видел. Говорун — так звали попугая — был и вправду на редкость разговорчив и непрерывно выкрикивал какие-то малопонятные слова. Но одно слово Голубок разобрал и очень ему удивился. «Кор-р-инна! Кор-р-ринна!» — время от времени четко и картаво выговаривал попугай, вытягивал шею и растопыривал крылья. Лициния, впрочем, почти тут же объяснила, что Коринной звали одну из ее служанок, которая кормила попугая и чистила клетку.

«А где она теперь, эта Коринна?!» — не удержался и спросил Голубок.

«Я ее отправила в деревню. Представляешь, она по рассеянности чуть было не накормила Говоруна петрушкой. А это ведь яд для них! Яд и мгновенная смерть!»

Само собой разумеется, Голубок восхищался красотой и способностями попугая. Причем делал это со знанием дела: тихим голосом, вкрадчивым тоном, избегая резких движений; и одет он был в белые одежды, спокойных оттенков и без красных полос. Так что Говорун принял его не то чтобы дружелюбно, но никак не враждебно. Что весьма удивило Лицинию, казалось бы, неспособную удивляться. «Мой Говорун не выносит мужчин. На всех бросается. Ты — первый, кто не заставил его нервничать», — отметила юная вдова.

Часто бывая теперь у Лицинии, Голубок стал рассказывать ей о попугаях. В первый визит рассказал об индийском боге смерти Газмане, похожем на попугая и со всех сторон попугаями окруженном… Газмана этого, как ты догадываешься, он выдумал. Но описал в таких красочных подробностях, будто лично встречался. В следующее посещение поведал Лицинии об индийском загробном царстве, в котором трусливые мужчины претерпевают разнообразные пытки и мучения, а храбрые воины, павшие в справедливом бою, блаженствуют, возлежа на огромных лотосовых листьях, окутанные божественными ароматами и звуками райских песен. В третий раз явившись к вдовице, он ей признался, что попугаи служат своего рода посредниками между живыми и умершими, что когда попугай засыпает, душа его отправляется в царство Газмана и там… ну, давай, сам воображай, что еще мог изобрести и подвесить на крючок Голубок, увлеченный охотой.

И каждый свой рассказ он обычно прерывал раза два или три, и когда Лициния спрашивала: «что случилось», он, глядя на вдовицу, отпускал какое-нибудь восхищенное и очень деликатное замечание по поводу ее лица, или «пальцев изгиба», или «ножек-малюток». Или касался края ее одежды и радостно восклицал: «Какая прекрасная шерсть!». Или вдруг дотрагивался до ее золотого кольца и нежно вздыхал: «Прекрасное золото. Но ты его краше».

Надо ли дальше рассказывать?

Надо, мой юный друг. Ибо тщетными были усилия Голубка. Лициния его никогда не одергивала. Но всякий раз, когда он хвалил ее внешность, она либо брала зеркало и начинала любоваться собой, подчас надолго забывая о своем посетителе, либо заговаривала о покойном муже, загадочно улыбалась, томно вздыхала, пускала медленную, тяжелую, одинокую слезу, всегда почему-то — из левого глаза.

Голубок, которого на прошлой «рыбалке» Корнелия призывала к терпению, решил удвоить усилия.

Он раздобыл для попугая африканские гранаты, которые тогда были большой редкостью в Риме. Высушивал фруктовые зернышки, которые Говорун с треском поглощал в золоченой своей клетке. Приучил его есть финики, которыми попугай до этого брезговал. — «Потому что финики он любит аравийские. А ты, наверно, кормила его сирийскими финиками», — объяснял Голубок.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация