Книга Погребенный светильник, страница 8. Автор книги Стефан Цвейг

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Погребенный светильник»

Cтраница 8

Рабби Элиэзер поник головой, но продолжал шагать по дороге. Вдруг мальчик выдернул свою руку из его ладони и остановился.

— А Бог? — прямо и чуть ли не властно спросил старика возмущенный мальчик. — Почему Бог терпит этот грабеж? Почему не помогает нам? Ты говорил, Бог справедливый и всесильный. Почему же Он помогает разбойникам, а не праведникам?

Все ужаснулись. Все остановились, словно их сердца перестали биться. Необузданный вопрос ребенка прозвучал в пустоте ночи, как резкий звук фанфары, как объявление войны Господу. И Абталион, сгорая от стыда за свою кровь, гневно оборвал внука:

— Замолчи и не богохульствуй!

Но рабби Элиэзер перебил его:

— Сначала замолчи ты! За что ты обругал невинного ребенка? Ведь его несведущая душа вопросила лишь о том, о чем испокон веков, ежедневно и ежечасно, вопрошаем себя мы, ты, и я, и все мудрые и мудрейшие сыновья нашего народа. Ребенок просто задал старый еврейский вопрос: почему из всех народов Бог так жестоко карает именно нас, хотя мы служим Ему, как никакой другой народ? Почему именно нас Он бросает под ноги прочим, чтобы они нас топтали? Почему именно нас, хотя мы первые познали и прославили непостижную Его сущность? Почему Он разрушает то, что мы строим, разбивает то, на что надеемся, почему отнимает у нас кров, где бы мы ни приклонили голову? Почему внушает все новым народам вечную ненависть к нам? Почему Он так жестоко испытывает нас, кого избрал первыми и первыми посвятил в Свою тайну? Нет, я не буду лгать ребенку, ведь если его вопрос — богохульство, значит, я сам богохульник во все дни моей жизни. Вот, признаюсь вам всем, что я тоже, как ни пытаюсь сдержаться, я тоже веду бесконечный спор с Богом, я тоже вот уже восемьдесят лет спрашиваю, как малое дитя: почему именно нам Бог посылает столько горя? Почему терпит наше бесправие и помогает грабителям грабить? А после от стыда тысячекратно бью себя в грудь, но не могу задушить, подавить в себе этот крик вопрошания. Я не был бы евреем и мужчиной, если бы не мучился ежедневно этим вопросом, и он не замрет на моих устах до самой смерти!

Стариков охватил страх. Они не узнавали своего Каб-ве-Наке. Никогда прежде не видали они Чистого-и-Ясного в таком возбуждении. Должно быть, жалоба его вылилась из самых глубин души, таких глубин, которые он скрывал ото всех, а теперь стоял, содрогаясь всем телом от сердечной боли, и со стыдом отводил глаза от изумленно глядящего на него снизу вверх мальчугана. Но вот рабби Элиэзер снова взял себя в руки и, снова склонившись к ребенку, постарался его успокоить:

— Прости, мальчик мой, что я не дал тебе ответа, а говорил с ними и с Другим, Кто выше всех нас. Ты спросил меня в простоте своего сердца, почему Бог терпит это надругательство над нами и над Ним? И я отвечу тебе в простоте моего разума, не кривя душой, я отвечу тебе: не знаю. Ибо пути Господа неисповедимы, и замыслы Его нам неведомы. Но всякий раз, когда сам я по глупости ропщу, упрекая Его в моей боли и нашем общем чрезмерном страдании, я пытаюсь утешиться, говоря себе: может быть, есть смысл в посылаемых нам несчастьях? Может быть, за каждым из нас есть вина, которую мы искупаем? Кто знает? Может быть, мудрый Соломон виноват, что построил храм в Иерусалиме, как будто Бог — человек и ему нужно жилище в одном-единственном месте и среди одного-единственного народа? Может быть, грешно сооружать Богу столь великолепный дом, как будто золото значит больше, чем благочестие, а мрамор важнее постоянства? Может быть, Господу не было угодно, чтобы еврейский народ уподобился прочим народам, имел родину и дом? Не угодно, чтобы мы говорили: вот наша земля, вот наш храм и наш Бог, как говорят: моя рука и мои волосы. Может быть, Он разбил храм и лишил нас родины, чтобы мы не цеплялись за видимое, но хранили в душе верность Недостижимому и Невидимому? Может быть, наш истинный путь — всегда быть в пути, с тоской оглядываться назад и стремиться вперед, вечно искать покоя и никогда не успокаиваться; ибо свят лишь путь, цель коего неведома, и нужно упорно идти во тьму, навстречу опасностям, как мы идем этой ночью, не ведая, где конец пути.

Мальчик внимательно слушал. Но Элиэзер уже все сказал.

— А теперь больше не спрашивай. Ибо твои вопросы шире, чем мои познания. Наберись терпения: может быть, однажды ответ Господа прозвучит в твоем собственном сердце.

Старик умолк, все остальные тоже молчали. Они стояли на обочине, окутанные покрывалом ночи, словно остались одни во всемирной тьме, по ту сторону времени.

Внезапно кто-то вздрогнул и поднял руку. Старики напрягли слух. И действительно, что-то назревало в тишине, какой-то шорох или рокот, словно кто-то небрежно касался струн арфы, извлекая темный, нарастающий звук. Звук усиливался, будто из мрака доносился вой ветра или шум моря, и вдруг духоту ночи взорвал мощный порыв бури, такой короткий и внезапный, что испуганные деревья на обочине взмахнули ветвями, словно пытаясь ухватиться за пустоту, и громко зашептались кусты, и с дороги столбом поднялась пыль. Казалось, звезды на небе потеряли равновесие, и старики, еще не пришедшие в себя после разговора о своей судьбе, задрожали, ощущая близость Бога. А что, если это и есть Его ответ, ибо сказано в Писании, что Ему предшествует большой и сильный ветер, а голос Его слышится в веянии ветра тихого. Каждый из старцев опустил голову, одновременно прислушиваясь к тому, что происходило наверху; они инстинктивно схватились за руки, чтобы вместе противостоять чуду, и каждый ощущал пульс спутника как стук молоточка в своем кулаке.

Но ничего не произошло. Ветер улегся так же неожиданно, как поднялся, шепот в траве постепенно стих. Ничего не произошло. Ничей голос не раздался с небес, никакой звук не нарушил испуганной тишины. И когда они один за другим снова робко оторвали взгляд от земли, то увидели, что на востоке занимается первый свет зари, опаловый и нежный. И они поняли, что это был всего лишь ветер, предрассветный ветер. И произошло только обычное, ежедневное чудо: наступило утро, как после каждой земной ночи. Они всё никак не могли успокоиться, а красноватая даль уже светлела, и бледный абрис земли выпрастывался из-под покровов тьмы. Теперь они знали: эта ночь, ночь их странствия, подошла к концу.

— Светает, — тихо и разочарованно пробормотал Абталион, — прочтем молитву!

Одиннадцать старцев сошлись вместе. В стороне остался только ребенок, еще не достигший возраста, когда мальчиков допускают к молитве. С бьющимся сердцем он смотрел, как старики вынули из узлов молитвенные плащи, как накрыли ими голову и плечи и повязали ремни на лоб и руку — левую, ту, что ближе к сердцу. Потом они повернулись к востоку — туда, где лежит Иерусалим, и возблагодарили Бога, сотворившего мир, и восславили восемнадцатью благословениями Его совершенство. Они тихо пели и бормотали, раскачиваясь взад-вперед в ритме речи. Мальчик не мог разобрать все слова, но он видел, что одиннадцать стариков раскачиваются во время пения так же страстно, как недавно раскачивались кусты на Божьем ветру. После торжественного возгласа «Аминь!» все они поклонились, снова сложили свои молитвенные плащи и стали собираться в дорогу. Теперь они казались еще старше, эти старики; в медленно пробуждающемся свете утра резче обозначились морщины на лбу, глубже легли тени под глазами и вокруг рта. Словно вернувшись из собственной смерти, они устало поплелись дальше: им предстояла последняя, самая мучительная часть пути.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация