Книга Бубновый туз, страница 77. Автор книги Евгений Сухов

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Бубновый туз»

Cтраница 77

Он понимал, что сейчас здесь оценивают каждое его движение, подмечают все жесты. От того, как он поведет себя, будет зависеть не только его положение в камере, но, возможно, сама жизнь.

Камера — это место, где летят к черту все социальные институты. Весь твой авторитет остался за порогом камеры, здесь все зависит от того, насколько крепкое у тебя нутро. Надо мобилизовать все внутренние ресурсы, напрячь интуицию, волю.

Секундное замешательство сменилось желанием дать достойный отпор. В первого же, кто попытается унизить его, он вцепится зубами и будет грызть так до тех пор, пока тот не испустит дух.

Но неожиданно Овчинский почувствовал, что в камере произошла какая-то перемена. Голоса вдруг неожиданно затихли, а из угла в сторону двери шагнул пожилой мужчина. На первый взгляд никакой силы. Тощий, нескладный. Одет скверно. На сутулых плечах висела старая куртка, залатанные галифе были заправлены в поношенные сапоги. Лицо почерневшее, а морщины, глубокими шрамами испещрившие его, свидетельствовали о том, что на долю этого человека выпало немало невзгод.

Стая умолкла, признавая в нем вожака. Роману сразу стало понятно, что перед ним настоящий хищник, которому неведомы угрызения совести. Такой человек пойдет на все, пойдет до конца.

— Кто таков? — спросил пахан. — Как прозываешься?

Его голос, вопреки ожиданию, оказался мягким, ни малейшего намека на суровость. Но вместе с тем в нем присутствовало нечто такое, что заставляло подчиниться.

— Роман Овчинский.

— Овчина, значит.

— Зовут и так.

— Что-то я о тебе слышал. За что взяли? — в словах пахана послышалось любопытство.

Пожав плечами, Роман ответил как можно более равнодушно:

— За то, что будто бы сделал подкоп под ювелирный магазин…

— А почему же именно тебя подозревают?

Показав свои руки, Овчинский усмехнулся:

— Руки в земле перепачкал, а они говорят, что подкоп рыл.

— Ага, понятно, а ты, стало быть, на грядке ковырялся? — ухмыльнулся уркаган.

Его смех угодливо подхватили. В камере сделалось как-то даже светлее. Все правильно, когда веселится король, то свита безмолвствовать не должна.

— А меня Тачка зовут.

— А по имени-то как?

— По имени… Не важно! А ну расступись! — чуток повысил голос уркаган. — Дайте человеку пройти. Вон садись на те нары. — Он показал на место около окна. — Со мной будешь.

К камере привыкать трудно. Ночью, когда она говорит тяжелыми голосами, бредит и заговаривается, и вовсе оторопь берет.

Жизнь вроде замерла до рассвета, но ощущение такое, будто что-то происходит. В дальнем углу кто-то быстро и бестолково заговорил во сне. Парень, лежащий на соседних нарах, заскрипел зубами. Кто-то тяжело заворочался.

Роман не спал. Заложив руки за голову, смотрел в потолок. В голову лезла всякая всячина. Беспокоила судьба припрятанного чемодана, в нем находилось около четырех десятков украшений. Можно жить…

— Ты чего не спишь-то? — услышал он голос уркача.

Тачка, повернувшись, с интересом разглядывал его. От такого откровенного любопытства стало как-то не по себе. Выражения лица уркагана не рассмотреть, что он там замышляет…

— Я первый раз в камере, вот и не спится.

Уркаган неожиданно улыбнулся:

— Ах вот оно что! По первой всегда так. Потом ничего, привыкаешь!

— А ты свой первый раз помнишь?

— А то! Первый раз меня мальцом дворник в подвале запер, — с ностальгической грустинкой заметил Тачка. — У него там вяленая рыба была. А я залез, полакомиться хотел. Вот что я тебе скажу, после этого я тридцать лет на каторге чалился, а большего страха никогда не испытал! Целую ночь в подвале просидел, мне она тогда вечностью показалась. Думал, что он меня никогда не выпустит…

Придушил бы меня, мальца, а потом закопал бы где-нибудь на окраине. Никто бы никогда и не узнал. Видно, небесные заступники меня оберегли. На следующий год этот дворник двух пацанят задавил, в сарай к нему забрались. Мне, стало быть, повезло.

— А что с ним потом стало?

— К каторге приговорили, вот только он до нее так и не добрался. Придушили его на корабле, что арестантов перевозит, где-то между Одессой и Сахалином сгинул. Кажись, у Цейлона.

— А за что придушили-то?

На верхних нарах опять кто-то быстро заговорил во сне. Слов не разобрать, понятно лишь, что человек проклинал весь белый свет.

— Он на корабле промысел свой организовал.

— Что за промысел?

— Ссуживал арестантам всякую мелочь за пятачок. Хотел на Сахалин хозяином прибыть. А не получилось! Бок ему распороли, кишки наружу вывалились. Он идет, а они за ним по полу волочатся, — спокойно сообщил Тачка. — Такое там случается.

— А за что тебя Тачкой-то прозвали?

— А потому что к тачке был прикован на два года за побег. У Александровска меня взяли… Вот это немилость, я тебе скажу, — скорбно выдохнул старик. — Куда ни пойдешь, всюду с собой ее таскаешь. Спать ложишься, а ее рядышком с собой укладываешь. Вот так и жил.

Даже в темноте было заметно, как углубились его морщины, посуровело лицо.

— Было время, когда я и ошейник носил.

— Что еще за ошейник такой?

— Вот молодежь, ничего не знают! Заклепают на шее металлический обруч, а из него штыри в разные стороны торчат. Ни прилечь тебе, ни опереться. Вот это, я тебе скажу, мука! — с тоской признался Тачка. — Розги по сравнению с ней — пустяковина!

— Что ж мне-то делать? — спросил Овчина, проникаясь к Тачке доверием.

— Что я тебе могу сказать, глухо твое дело! Не выпустят они тебя до тех самых пор, пока всю душу не измотают. А это они умеют… Тут даже самый крепкий заговорит. У тебя есть человек, который мог бы тебе помочь?

— Имеется, — после некоторого колебания сказал Роман.

Поблизости что-то пискнуло. Повернувшись, Овчина увидел крысу. Вскарабкавшись на нары, она не желала покидать пригретого места — заинтересованно и зло смотрела на людей. Острая хищная мордочка с венчиком усиков выдавала ее интерес, она вела себя так, словно имела право вмешиваться в человеческие дела.

Романа невольно передернуло. А может, она считает людей, расположившихся на нарах, равными себе? Во всяком случае, в них не так уж и много оставалось человеческого. Разве только оболочка…

Махнув рукой, Роман попытался прогнать крысу. Ушла она неохотно, будто бы делала большое одолжение. Шмыгнув под нары, она не исчезла сразу — еще некоторое время выглядывал кончик ее хвоста, а потом скрылся и он.

— Крыса, — равнодушно сказал Тачка. — Здесь их много. Бывает, так развеселятся, что прямо по головам бегают. А эта ничего, спокойная. С пониманием.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация